Пушкинский музей в годы Великой Отечественной войны
В годы Великой Отечественной войны советские музеи оказались перед сложной задачей. Сотрудники должны были сохранить коллекции, эвакуировать часть экспонатов и в то же время продолжить работу с основной экспозицией. Вместе с заведующей отделом рукописей ГМИИ им. А.С. Пушкина Натальей Александровой рассказываем, как в войну действовал Пушкинский музей. Читайте, как здание на Волхонке пострадало от бомбардировок, а научные работники ездили на лесозаготовки и спасали произведения искусства в годы «мрака и холода».
«Мы были совершенно не подготовлены»: эвакуация
Уже 23 июня 1941 года, на следующий день после того, как началась Великая Отечественная война, директор Пушкинского музея Иван Коротков собрал экстренное совещание с заведующими отделами, чтобы обсудить возможную эвакуацию.
У музея не было такого опыта. На экстренном совещании решили составить примерные списки экспонатов, которые обязательно следовало спасти, — по 40–50 от каждого отдела. Тогда же придумали систему приоритетов: в первую очередь следовало вывозить признанные шедевры мирового значения.
В самом музее демонтировали витрины в залах с стеклянными потолками, перенесли предметы в подвалы и запасники. Старший научный сотрудник Анна Замятина вспоминала: «Все поддающиеся переноске слепки были перенесены в подвал — святые встретились с обнаженными богами — получились забавные ситуации». Крупные памятники и скульптуры закрывали мешочками с песком.
Упаковывать музейные ценности начали 4 июля. Руководили этим этапом эвакуации реставраторы Михаил Александровский и Павел Корин. Для предметов разных форм и размеров они придумывали собственные упаковки. Вазы, допустим, заворачивали в несколько слоев ваты и плотной бумаги, внутри клали рваную бумагу. Если изделие украшала роспись, то его дополнительно обертывали клеенкой. Затем все перевязывали бечевкой и клали в ящики с мелкой древесной стружкой. Каждую монету помещали в отдельный бумажный пакет, затем — в деревянную коробку, а уже потом — в ящик.
Завернуть предметы удалось всего за 10 дней, хотя эта работа была очень трудной. Упаковочных материалов не хватало, а на экспонаты надо было составить еще и учетные документы. Уже 15 июля 1941 года первая очередь эвакуации — 460 ящиков с 101 824 предметами — была готова к отправке. Сопровождать ценный груз назначили реставратора Михаила Александровского и Петра Ломакина, который тогда исполнял обязанности старшего хранителя музея.
Ночью 20 июля поезд с экспонатами московских музеев отправился с Казанского вокзала в Новосибирск. Состав прозвали «музейным эшелоном» и «филиалом Третьяковки». Главным на нем был директор Третьяковской галереи Александр Замошкин. Как вспоминал Александровский, состав ушел в условиях строгой секретности. Музейным работникам сообщили об отправлении всего за несколько часов — до этого они даже не знали, кто именно будет сопровождать ценности. А о том, что поезд идет именно в Новосибирск, стало известно только в середине пути.
Мы были совершенно не подготовлены <…> Неизвестно было, надолго ли едем, думали — месяца на четыре. Нам сказали только, чтобы мы взяли теплые вещи. Формировался один эшелон, которым эвакуировались наиболее ценные части коллекции нашего музея, [Государственного] музея нового западного искусства, музея музыкальных инструментов, частные собрания, а также ГТГ — доля этого музея была наиболее значительна. И сотрудников из ГТГ было больше. Поэтому начальником эшелона был назначен директор Галереи Замошкин, а объединенное хранение коллекций разных музеев уже в Новосибирске стало называться филиалом Галереи.
Из воспоминаний Михаила Александровского
Экспонаты разместили в только что построенном здании Новосибирского театра оперы и балета. А музейным работникам выдали комнаты — будущие артистические уборные. В эвакуации они ездили в госпитали, выступали с лекциями, устраивали выставки.
«Сотрудники, похожие на челюскинцев, собранные кучками статуи»: музей в годы войны
К концу лета 1941 года в Москве в музее оставалось все меньше сотрудников — одни уходили на фронт, другие эвакуировались вместе с семьями. К 1 августа научный состав сократился до 13 человек. Некоторые сотрудники, чтобы остаться в музее, перешли на другие должности, но продолжали выполнять свои прямые обязанности. Так, специалист по античному искусству Нина Лосева числилась пожарной, экскурсовод Мария Никифорова — сторожем, а реставратор Елизавета Болотникова перевелась на должность бухгалтера-кассира.
В годы войны музей пострадал от налетов немецкой авиации. Первые снаряды попали в него уже 22 июля. 7 августа на его территорию упали 150 зажигательных бомб. Тогда же загорелось и погибло в пожаре декоративное панно Александра Головина «Афинское кладбище». Однако большую часть возгораний удавалось тушить самим сотрудникам. В отчетах часто встречается фраза «пожар ликвидирован и потушен собственными силами».
Из-за налетов музейные работники подготовили и отправили вторую партию экспонатов в эвакуацию. В августе в Соликамск на барже уехали еще 22 ящика. Часть экспонатов не получилось ни увезти из Москвы, ни перенести в подвалы. В залах оставались неразборные статуи, памятники, которые были вмонтированы в стены. Для каждого такого экспоната разработали специальные меры безопасности. Искусствовед Анна Замятина шутила, что крупные статуи, например, слепок статуи Давида Микеланджело, получили собственные «однокомнатные квартиры» — специальные конструкции с козырьками, подпорками и боковыми щитами. А саркофаг II века из коллекции Семена Уварова закрыли ящиком с крышкой и засыпали песком.
В сентябре налеты ненадолго приостановились, и в музее устроили выставку «Героическое прошлое русского народа». В экспозицию вошли 262 экспоната.
А уже 14 октября 1941 года во двор соседнего дома № 14 по Волхонке упала фугасная бомба. Взрывная волна была такой сильной, что в музее разбилась стеклянная крыша, повредились окна. К тому времени немцы подошли к Москве очень близко: фронт проходил в 40 километрах от города. Музейных сотрудников должны были отправить рыть окопы. Однако в итоге им пришлось устранять последствия бомбардировки. Официально эти работы продлились до января 1942 года. Директор музея Иван Коротков объявил коллегам, что вынужден уехать из Москвы по партийному заданию. Вместо него пост заняла реставратор Вера Крылова. А в самом здании лопнули трубы, погасло электричество. Старший научный сотрудник отдела гравюры и рисунка Елена Смирнова отмечала:
Иван Иванович нас неожиданно покинул, и мы остались одни в разрушенном здании, как овцы в грозу без пастыря. Продолжаем трудиться, но до сих пор не вычерпали всей воды, не вынесли всех осколков, и над головой до сих пор небесный свод, извергающий то дождь, то снег. Вчера мы поднимались по нашей чудной лестнице, покрытой чистым белым покровом пушистого снега. Нашим директором стала наша реставратор Вера Николаевна, т. к. нет ни Комитета, ни людей. Недоумеваем, но не ропщем.
Большая часть здания на Волхонке в войну не отапливалась. Приходилось убирать снег прямо из помещений. Анна Замятина вспоминала: «Изморозь покрывает стены… и сверкает на солнце розовыми блестками мрамор, как в сказочном дворце». Лишь в декабре, когда немцев отбросили от Москвы, солдаты-ополченцы под руководством инженера музея Василия Рычагова накрыли крышу досками и забили окна фанерой.
Основная музейная жизнь в это время была сосредоточена в нескольких залах вдоль заднего фасада здания. Здесь раньше располагалась экспозиция с работами художников Барбизонской школы, поэтому место прозвали «Барбизон». Помещение отапливали с помощью временных печек из кирпича. В «Барбизоне» проводили совещания, читали доклады, составляли хранительские документы, отдыхали после дежурств. Сюда же перенесли хрупкие экспонаты — например, египетские мумии.
Время от времени захожу к себе, в свою alma mater — музей, поболтать кой с кем из оставшихся друзей. Зимой там было очень тяжело и трудно: мрак, холод, близкий к температуре абсолютного нуля, жалкие сотрудники, похожие на челюскинцев, собранные кучками статуи.
Из воспоминаний старшего научного сотрудника отдела западноевропейского искусства Ирины Кузнецовой
Дрова в военное время были большим дефицитом. Чтобы получить их, нужно было преодолеть много трудностей. В августе 1942 года реставратора Елизавету Болотникову, специалиста по античному искусству Нину Лосеву и трех технических сотрудников мобилизовали на лесозаготовки в Калининскую (сейчас — Тверскую) область. Болотникова вспоминала: «…Мне приходится учиться заново владеть пилой и топором, а учиться, собственно, не время, когда надо выполнять нормы… С трудом дохожу вечером до дому, обычно с грузом дров. Последние дни была хорошая погода, и я хожу босиком, т. к. выданные в музее башмаки весят не менее 7 килограммов, а прочая легкая обувь уже кончилась…».
Летом у музейных работников были другие сложности: приходилось бороться с влажностью и плесенью. Зарплату в это время платили нерегулярно и не в полном объеме. Не хватало и еды: снабжение по карточкам было скудным. Искусствовед Анна Замятина писала: «И вот тогда особенно остро встал перед каждым вопрос — ведь прошел год войны — страшный год! Нужен ли музей и где место искусству в грохоте и пламени войны? Я помню себя, как в первый год войны моя работа показалась мне бессмысленной — как я с завистью смотрела на девушку, которая красила белой краской края тротуаров, чтобы их было видно в темноте — ведь по Москве ходили ощупью. Но в дальнейшем мы нашли вновь внутреннюю убежденность в необходимости своего дела…»
В то же время сотрудники музея проводили выставки, занимались научной работой — писали статьи и выступали с докладами. Несколько человек за это время защитили диссертации. Искусствовед Ирина Кузнецова так говорила об одной из экспозиций времен войны: «Недавно открылась выставка: «Художники Москвы в дни Отечественной войны». Выставка разместилась в б[ывших] залах английской, нидерландской и итальянской живописи! И выглядит так нарядно и красиво, как редкая выставка в мирное время. Откуда-то добыты чудные плюшевые ковры, мраморные полы так и блестят, много цветов — одним словом, шик».
Читайте также:
Восстановление музея: новые отделы, научная работа и реставрация
В феврале 1944 года директором музея назначили скульптора народного художника СССР Сергея Меркурова. Первым делом нужно было восстановить само здание. Так состояние музея в то время описывал искусствовед Андрей Чегодаев: «Я тогда зашел в Греческий дворик. Все перекрытия были пусты, верх был затянут черным фоном. Там царил полумрак. На железных балках висели сосульки размером в большие сталактиты — в полтора метра, гигантских размеров. И в этом мрачном, пещерном помещении с сталактитами из льда летали вороны, с карканьем перелетая с одного слепка на другой».
24 июня 1944 года вышло постановление Совета народных комиссаров «О мероприятиях по укреплению государственного музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина». Чтобы восстановить его, чиновники выделили дополнительный бюджет. Объем работ был очень большим. Только для ремонта трехслойной стеклянной крыши понадобилось нарезать и уложить 10 000 квадратных метров стекла. А еще в музее постепенно починили систему отопления и электроснабжения.
Осенью 1944 году из Новосибирска и Соликамска в Москву вернулись эвакуированные экспонаты. Принимали их в крыле музея по Антипьевскому переулку — оно тогда находилось в хорошем состоянии. Сотрудники предприняли меры предосторожности: окна заклеили светомаскировочной бумагой, в залы внесли огнетушители. Поступали в собрание и новые предметы: для их поиска в антикварных магазинах столицы даже выделили отдельного сотрудника.
Меркуров не только восстанавливал здание музея, но и расширял штат, создавал новые отделы — например, экспедиций и раскопок. Еще во время войны его представители отправились изучать Тамань и Крым.
С осени 1944 года при музее начало действовать издательство. Здесь печатали открытки и репродукции картин, книги по искусству, научные работы.
Меркуров восстановил и скульптурно-репродукционный цех при Пушкинском музее. Он добился, чтобы из армии демобилизовали профильных специалистов, а в сами мастерские привезли качественные материалы. Реставраторы тоже возобновили свою работу. Только за 1945 год здесь восстановили 1 077 картин, 331 слепок, 53 предмета мебели и 615 рам.
Предварительный план новой музейной экспозиции сотрудники составили еще осенью 1944 года. Его несколько раз редактировали и наконец утвердили на заседании Комитета по делам искусств. Музей открылся 3 октября 1946 года. Посетители увидели шесть залов экспозиции античного отдела и 12 залов западноевропейского искусства.
Материал подготовлен к выставке «Подвиг музея». Она проходила в Пушкинском музее до 7 сентября 2025 года.
Все цитаты из личных документов (воспоминания, дневники и письма) в тексте приводятся по книге Натальи Александровой «ГМИИ им. А.С. Пушкина в годы Великой Отечественной войны. «Мы были немного папанинцами на льдине…» Воспоминания, дневники и письма сотрудников.
