ЧТО ЛЮБИЛ ЕСТЬ МАЯКОВСКИЙ?

Отвечает Полина Пендина, автор портала «Культура.РФ»
ЧТО ЛЮБИЛ ЕСТЬ МАЯКОВСКИЙ?
Отвечает Полина Пендина, автор портала «Культура.РФ»
Лиля Брик вспоминала, что завтракать Маяковский садился, напевая под нос «и яичницы ромашка на сковороде».
«Ешь ананасы, рябчиков жуй» — казалось бы, Владимиру Маяковскому было свойственно осуждать завсегдатаев ресторанов, буржуев и чревоугодников. В его стихах что ни строчка — то презрение к любителям вкусно поесть: «Вас, милый телёнок, купили за редерер и за кроликовое рагу», «Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста // Где-то недокушанных, недоеденных щей».

При этом в художественных произведениях Маяковский проявлял истинную кулинарную эрудицию. В презрительном «Гимне обеду» рядом с «А если умрешь от котлет и бульонов, // на памятнике прикажем высечь: // «Из стольких-то и стольких-то котлет миллионов — // твоих четыреста тысяч» — была строчка: «И дышать по-прежнему будет ростбиф». Значит, Маяковский знал, что в Англии, чтобы приготовить настоящий ростбиф, мясо оставляли «дышать» недели на три — чтобы вышла лишняя влага.

Лиле Брик «бешеный от мяса» противник обжорства однажды прислал фотографию с подписью: «Твой Щен на вершине Ай-Петри с шашлыком в руке».

Документальных свидетельств о том, что на самом деле ел Маяковский, сохранилось немного. Мама поэта вспоминала:
«Володя любил пончики, и, когда я давала ему деньги на завтрак в школе, он просил добавить, чтобы угостить товарищей».
Денег в семье не было. Об этом Маяковский писал в своей автобиографии «Я сам». Писатель Николай Асеев записал более подробный рассказ Владимира о его детстве:
«У матери была заборная книжка в мелкую бакалейную лавчонку. По книжке оказывался торговцем кредит, не превышающий что-то около десяти рублей. Не хотелось обременять расходами на собственный аппетит, как раз не имевший границ. Поэтому переселился в Петровско-Разумовское и снял там на лето сторожку у лесника, аккуратно стараясь не превышать собственного «едового» бюджета больше чем на три рубля в месяц. Это — в рассуждении маминой заборной книжки. Установил режим. Пять фунтов копченой «железной» колбасы по тридцать пять копеек фунт; десять связок баранок — по гривеннику связка. Остальное дополнялось случайными заработками по продаже изделий выжигательных и рисовательных. Но колбаса и баранки были основой. Колбаса подвешивалась под потолок от крыс. Баранки висели там же. На колбасе делались зарубки: полвершка и две баранки на завтрак, вершок на обед, полвершка на ужин. Но иногда аппетит просыпался неописуемо. И тогда съедался и обед, и ужин, и завтрак суток на трое сразу».
Когда Маяковский вырос, а деньги так и не появились, на помощь приходили друзья:
«Установил семь обедающих знакомств. В воскресенье «ем» Чуковского, понедельник — Евреинова и т. д. В четверг было хуже — ем репинские травки. Для футуриста ростом в сажень — это не дело».
В свою очередь, когда была возможность, и сам поэт кормил товарищей:
«А потом Маяковский отводил нас в буфет и кормил всю ораву лучшим, что можно было там достать, — песочными пирожными и простоквашей».
— Рита Райт, «Только воспоминания»
В еде «громадина»-футурист в принципе был непривередлив. Участница спектаклей Маяковского Мария Суханова вспоминала:
«В перерыве он вместе с нами ел черный хлеб, намазанный селедочной икрой. С едой тогда вообще было туго, и все мы подголадывали».
«Спасибо за посылку, съел замечательно. Не читайте, по возможности, глупых газет и вырезок не присылайте. Пирожки куда вкуснее и остроумнее», — отмечал Маяковский в письме 1916 года. А о Париже в 1925 году рассказывал: «Так называемый «Париж весной» ничего не стоит, так как ничего не цветет и только везде чинят улицы. В первый вечер поездили, а теперь я больше никуда не выхожу, сплю два раза в сутки, ем двойной завтрак и моюсь, вот и все».

В гостях Маяковского не только кормили, но и поили — молоком и минералкой.
«Пишите на прежний адрес Брикам. Сюда письма совсем не доходят. Меня до того тут опаивают молоком (стаканов шесть ежедневно), что, если у меня вырастет вымя, скажи маме, чтоб не удивлялась».

«Я и пил нарзан, и мылся нарзаном, и чистился — еще и сейчас весь шиплю. Чаев и супов не трогал целых три дня. Такова интеллектуальная жизнь».
Лиля Брик вспоминала, что завтракать Маяковский садился, напевая под нос «и яичницы ромашка на сковороде». Впрочем, настроение у поэта не всегда было солнечным. Амшей Нюренберг в книге «Маяковский с художниками» писал:
«Спор явно приближался к ссоре. Чтобы отвлечь внимание спорящих, жена Осмеркина приносила огромный чайник с бледным морковным чаем и блюдо с тощими серыми лепешками. Пожевав лепешку, Маяковский морщился и ядовито бросал: «Вкусно, как ваша станковая живопись».
Заказывал блюда Маяковский не менее ярко, чем их описывал. Во время поездки в Берлин поэт, по воспоминаниям Лили Брик, командовал официантами цитатой из Гейне: «Подайте мне обед, мне и моему гению!»
«Ешь ананасы, рябчиков жуй» — казалось бы, Владимиру Маяковскому было свойственно осуждать завсегдатаев ресторанов, буржуев и чревоугодников. В его стихах что ни строчка — то презрение к любителям вкусно поесть: «Вас, милый телёнок, купили за редерер и за кроликовое рагу», «Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста // Где-то недокушанных, недоеденных щей».

При этом в художественных произведениях Маяковский проявлял истинную кулинарную эрудицию. В презрительном «Гимне обеду» рядом с «А если умрешь от котлет и бульонов, // на памятнике прикажем высечь: // «Из стольких-то и стольких-то котлет миллионов — // твоих четыреста тысяч» — была строчка: «И дышать по-прежнему будет ростбиф». Значит, Маяковский знал, что в Англии, чтобы приготовить настоящий ростбиф, мясо оставляли «дышать» недели на три — чтобы вышла лишняя влага.

Лиле Брик «бешеный от мяса» противник обжорства однажды прислал фотографию с подписью: «Твой Щен на вершине Ай-Петри с шашлыком в руке».

Документальных свидетельств о том, что на самом деле ел Маяковский, сохранилось немного. Мама поэта вспоминала: «Володя любил пончики, и, когда я давала ему деньги на завтрак в школе, он просил добавить, чтобы угостить товарищей».

Денег в семье не было. Об этом Маяковский писал в своей автобиографии «Я сам». Писатель Николай Асеев записал более подробный рассказ Владимира о его детстве:

«У матери была заборная книжка в мелкую бакалейную лавчонку. По книжке оказывался торговцем кредит, не превышающий что-то около десяти рублей. Не хотелось обременять расходами на собственный аппетит, как раз не имевший границ. Поэтому переселился в Петровско-Разумовское и снял там на лето сторожку у лесника, аккуратно стараясь не превышать собственного «едового» бюджета больше чем на три рубля в месяц. Это — в рассуждении маминой заборной книжки. Установил режим. Пять фунтов копченой «железной» колбасы по тридцать пять копеек фунт; десять связок баранок — по гривеннику связка. Остальное дополнялось случайными заработками по продаже изделий выжигательных и рисовательных. Но колбаса и баранки были основой. Колбаса подвешивалась под потолок от крыс. Баранки висели там же. На колбасе делались зарубки: полвершка и две баранки на завтрак, вершок на обед, полвершка на ужин. Но иногда аппетит просыпался неописуемо. И тогда съедался и обед, и ужин, и завтрак суток на трое сразу».

Когда Маяковский вырос, а деньги так и не появились, на помощь приходили друзья:

«Установил семь обедающих знакомств. В воскресенье «ем» Чуковского, понедельник — Евреинова и т. д. В четверг было хуже — ем репинские травки. Для футуриста ростом в сажень — это не дело».

В свою очередь, когда была возможность, и сам поэт кормил товарищей:

«А потом Маяковский отводил нас в буфет и кормил всю ораву лучшим, что можно было там достать, — песочными пирожными и простоквашей».
— Рита Райт, «Только воспоминания»

В еде «громадина»-футурист в принципе был непривередлив. Участница спектаклей Маяковского Мария Суханова вспоминала:

«В перерыве он вместе с нами ел черный хлеб, намазанный селедочной икрой. С едой тогда вообще было туго, и все мы подголадывали».

«Спасибо за посылку, съел замечательно. Не читайте, по возможности, глупых газет и вырезок не присылайте. Пирожки куда вкуснее и остроумнее», — отмечал Маяковский в письме 1916 года. А о Париже в 1925 году рассказывал: «Так называемый «Париж весной» ничего не стоит, так как ничего не цветет и только везде чинят улицы. В первый вечер поездили, а теперь я больше никуда не выхожу, сплю два раза в сутки, ем двойной завтрак и моюсь, вот и все».

В гостях Маяковского не только кормили, но и поили — молоком и минералкой.

«Пишите на прежний адрес Брикам. Сюда письма совсем не доходят. Меня до того тут опаивают молоком (стаканов шесть ежедневно), что, если у меня вырастет вымя, скажи маме, чтоб не удивлялась».

«Я и пил нарзан, и мылся нарзаном, и чистился — еще и сейчас весь шиплю. Чаев и супов не трогал целых три дня. Такова интеллектуальная жизнь».

Лиля Брик вспоминала, что завтракать Маяковский садился, напевая под нос «и яичницы ромашка на сковороде». Впрочем, настроение у поэта не всегда было солнечным. Амшей Нюренберг в книге «Маяковский с художниками» писал:

«Спор явно приближался к ссоре. Чтобы отвлечь внимание спорящих, жена Осмеркина приносила огромный чайник с бледным морковным чаем и блюдо с тощими серыми лепешками. Пожевав лепешку, Маяковский морщился и ядовито бросал: «Вкусно, как ваша станковая живопись».

Заказывал блюда Маяковский не менее ярко, чем их описывал. Во время поездки в Берлин поэт, по воспоминаниям Лили Брик, командовал официантами цитатой из Гейне: «Подайте мне обед, мне и моему гению!»
Материалы по теме