mikhail-lermontov

Михаил Лермонтов

borodino

Бородино

demon

Демон

vadim

Вадим

maskarad

Маскарад

ya-khochu-rasskazat-vam

«Я хочу рассказать вам»

panorama-moskvy

Панорама Москвы

strannyi-chelovek

Странный человек

ispancy

Испанцы

stikhotvoreniya

Стихотворения

geroi-nashego-vremeni

Герой нашего времени

dzhyulio

Джюлио

«Ах, брат! Ах, брат! Стыдись, мой брат! Обеты теплые с мольбами Забыл ли? Год тому назад Мы были нежными друзьями… Ты помнишь, помнишь, верно, бой, Когда рубились мы с тобой Против врагов родного края Или, заботы удаляя, С новорожденною зарей Встречали вместе праздник Лады. И что ж? Волнение досады, Неугомонная вражда Нас разделили навсегда!..»

— «Не называй меня, как прежде, В благополучные года. В те дни, как верил я надежде, Любви и дружбе… я знавал Волненья сердца дорогие, И очи, очи голубые… Я сердцем девы обладал: Ты у меня его украл!.. Ты завладел моей прекрасной, Ее любовью и красой, Ты обманул меня… ужасно! И посмеялся надо мной».

Умолкли. Но еще стоят В душе терзаемы враждою. На каждом светлые блестят Мечи с насечкой золотою, На каждом панцирь и шелом, Орлиным осенен крылом. Всё пусто вкруг в дали туманной. Пред ними жертвенник. На нем Кумир белеет деревянный. И только плющ виясь младой Лелеет жертвенник простой. Они колена преклонили, Взаимной злобой поклялись. Вот на коней своих вскочили И врозь стрелою понеслись.

Давно ль? Давно ли друг без друга Их край родимый не видал? Давно ль, когда один страдал В изнеможении недуга, Другой прикованный стоял Нежнейшей дружбой к изголовью? Вдруг, горьким мщением дыша, Кипят! Надменная душа Чем раздражилася? — любовью! Аскар, добычу бранных сил, Финляндку юную любил. Она лила в неволе слезы И помнила средь грустных дней Скалы Финляндии своей.

Скалы Финляндии пустой, Озер стеклянные заливы И бор печальный и глухой, Как милы вы, как вы счастливы Своею дикой красотой… Дымятся низкие долины, Где кучи хижин небольших С дворами грязными. Вкруг их Растут кудрявые рябины, На высотах чернеют пни Иль стебли обгорелых сосен. В стране той кратки дни весны И продолжительная осень…

dva-brata

«Ах, брат! Ах, брат! Стыдись, мой брат!
Обеты теплые с мольбами
Забыл ли? Год тому назад
Мы были нежными друзьями…
Ты помнишь, помнишь, верно, бой,
Когда рубились мы с тобой
Против врагов родного края
Или, заботы удаляя,
С новорожденною зарей
Встречали вместе праздник Лады.
И что ж? Волнение досады,
Неугомонная вражда
Нас разделили навсегда!..»

– «Не называй меня, как прежде,
В благополучные года.
В те дни, как верил я надежде,
Любви и дружбе… я знавал
Волненья сердца дорогие,
И очи, очи голубые…
Я сердцем девы обладал:
Ты у меня его украл!..
Ты завладел моей прекрасной,
Ее любовью и красой,
Ты обманул меня… ужасно!
И посмеялся надо мной».

Умолкли. Но еще стоят
В душе терзаемы враждою.
На каждом светлые блестят
Мечи с насечкой золотою,
На каждом панцирь и шелом,
Орлиным осенен крылом.
Всё пусто вкруг в дали туманной.
Пред ними жертвенник. На нем
Кумир белеет деревянный.
И только плющ виясь младой
Лелеет жертвенник простой.
Они колена преклонили,
Взаимной злобой поклялись.
Вот на коней своих вскочили
И врозь стрелою понеслись.

Давно ль? Давно ли друг без друга
Их край родимый не видал?
Давно ль, когда один страдал
В изнеможении недуга,
Другой прикованный стоял
Нежнейшей дружбой к изголовью?
Вдруг, горьким мщением дыша,
Кипят! Надменная душа
Чем раздражилася? – любовью!
Аскар, добычу бранных сил,
Финляндку юную любил.
Она лила в неволе слезы
И помнила средь грустных дней
Скалы Финляндии своей.

Скалы Финляндии пустой,
Озер стеклянные заливы
И бор печальный и глухой,
Как милы вы, как вы счастливы
Своею дикой красотой…
Дымятся низкие долины,
Где кучи хижин небольших
С дворами грязными. Вкруг их
Растут кудрявые рябины,
На высотах чернеют пни
Иль стебли обгорелых сосен.
В стране той кратки дни весны
И продолжительная осень…

Два брата

За все, за все тебя благодарю я: За тайные мучения страстей, За горечь слез, отраву поцелуя, За месть врагов и клевету друзей; За жар души, растраченный в пустыне, За все, чем я обманут в жизни был… Устрой лишь так, чтобы тебя отныне Недолго я еще благодарил.

blagodarnost

За все, за все тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей;
За жар души, растраченный в пустыне,
За все, чем я обманут в жизни был…
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я еще благодарил.

Благодарность

Тогда сердце ее разорвалось в одном протяжном крике, И на землю она упала, как камень Или статуя, сброшенная с своего пьедестала. Байрон

Во время оно жил да был В Москве боярин Михаил, Прозваньем Орша. — Важный сан Дал Орше Грозный Иоанн; Он дал ему с руки своей Кольцо, наследие царей; Он дал ему в веселый миг Соболью шубу с плеч своих; В день воскресения Христа Поцеловал его в уста И обещался в тот же день Дать тридцать царских деревень С тем, чтобы Орша до конца Не отлучался от дворца.

‎ Но Орша нравом был угрюм: Он не любил придворный шум, При виде трепетных льстецов Щипал концы седых усов, И раз, опричным огорчен, Так Иоанну молвил он: «Надежа-царь! пусти меня На родину — я день от дня Все старе — даже не могу Обиду выместить врагу: Есть много слуг в дворце твоем. Пусти меня! — мой старый дом На берегу Днепра крутом Близ рубежа Литвы чужой Оброс могильною травой; Пробудь я здесь еще хоть год, Он догниет — и упадет; Дай поклониться мне Днепру… Там я родился — там умру!»

‎ И он узрел свой старый дом. Покои темные кругом Уставил златом и сребром; Икону в ризе дорогой В алмазах, в жемчуге, с резьбой Повесил в каждом он углу, И запестрелись на полу Узоры шелковых ковров. Но лучше царских всех даров Был божий дар — младая дочь; Об ней он думал день и ночь, В его глазах она росла Свежа, невинна, весела, Цветок грядущего святой, Былого памятник живой! Так средь развалин иногда Растет береза; молода, Мила над плитами гробов Игрою шепчущих листов, И та холодная стена Ее красой оживлена!..

Туманно в поле и темно, Одно лишь светится окно В боярском доме — как звезда Сквозь тучи смотрит иногда. Тяжелый звякнул уж затвор, Угрюм и пуст широкий двор. Вот, испытав замки дверей, С гремучей связкою ключей К калитке сторож подошел И взоры на небо возвел: «А завтра быть грозе большой! — Сказал крестясь старик седой, — Смотри-ка, молния вдали Так и доходит до земли, И белый месяц, как монах, Завернут в черных облаках; И воет ветер будто зверь. Дай кучу злата мне теперь, С конюшни лучшего коня Сейчас седлайте для меня — Нет, не отъеду от крыльца Ни для родимого отца!» — Так рассуждая сам с собой, Кряхтя, старик пошел домой. Лишь вдалеке едва гремят Его ключи вокруг палат Всё снова тихо и темно, Одно лишь светится окно.

‎ Всё в доме спит — не спит один Его угрюмый властелин В покое пышной и большом На ложе бархатном своем. Полусгоревшая свеча Пред ним, сверкая и треща, Порой на каждый льет предмет Какой-то странный полусвет. Висят над ложем образа; Их ризы блещут, их глаза Вдруг оживляются, глядят — Но с чем сравнить подобный взгляд? Он непонятней и страшней Всех мертвых и живых очей! Томит боярина тоска; Уж поздно. Под окном река Шумит — и с бурей заодно Гремучий дождь стучит в окно. Чернеет тень во всех углах — И — странно — Оршу обнял страх! Бывал он в битвах, хоть и стар, Против поляков и татар, Слыхал он грозный царский глас, Встречал и взор, в недобрый час: Ни разу дух его крутой Не ослабел перед бедой; Но тут, — он свистнул, и взошел Любимый раб его. Сокол.

‎ И молвил Орша: «Скучно мне, Всё думы черные одне. Садись поближе на скамью, И речью грусть рассей мою… Пожалуй, сказку ты начни Про прежние златые дни, И я, припомнив старину, Под говор слов твоих засну». —

‎ И на скамью присел Сокол И речь такую- он завел:

‎ «Жил-был за тридевять земель В тридцатом княжестве отсель Великий и премудрый царь. Ни в наше времечко, ни встарь Никто не видывал пышней Его палат — и много дней В веселье жизнь его текла. Покуда дочь не подросла.

‎ «Тот царь был слаб и хил и стар, А дочь непрочный ведь товар! Ее, как лучший свой алмаз, Он скрыл от молодецких глаз; И на его царевну-дочь Смотрел лишь день да темна ночь, И целовать красотку мог Лишь перелетный ветерок.

‎ «И царь тот раза три на дню Ходил смотреть на дочь свою; Но вздумал вдруг он в темну ночь Взглянуть, как спит младая дочь. Свой ключ серебряный он взял, Сапожки шелковые снял, И вот приходит в башню ту, Где скрыл царевну-красоту!..

‎ «Вошел — в светлице тишина; Дочь сладко спит, но не одна; Припав на грудь ее главой, С ней царский конюх молодой. И прогневился царь тогда, И повелел он без суда Их вместе в бочку засмолить И в сине море укатить…»

‎ И быстро на устах раба, Как будто тайная борьба В то время совершалась в нем, Улыбка вспыхнула — потом Он очи на небо возвел, Вздохнул и смолк. «Ступай, Сокол! Махнув дрожащею рукой, Сказал боярин, — в час иной Расскажешь сказку до конца Про оскорбленного отца!»

‎ И по морщинам старика, Как тени облака, слегка Промчались тени черных дум, Встревоженный и быстрый ум Вблизи предвидел много бед. Он жил: он знал людей и свет. Он злом не мог быть удивлен; Добру ж давно не верил он, Не верил, только потому, Что верил некогда всему!

‎ И вспыхнул в нем остаток сил, Он с ложа мягкого вскочил, Соболью шубу на плеча Накинул он — в руке свеча, И вот, дрожа, идет скорей К светлице дочери своей. Ступени лестницы крутой Под тяжкою его стопой Скрыпят — и свечка раза два Из рук не выпала едва.

‎ Он видит, няня в уголке Сидит на старом сундуке И спит глубоко, и порой Во сне качает головой; На ней, предчувствием объят, На миг он удержал свой взгляд И мимо — но послыша стук, Старуха пробудилась вдруг, Перекрестилась, и потом Опять заснула крепким сном, И, занята своей мечтой, Вновь закачала головой.

Стоит боярин у дверей Светлицы дочери своей, И чутким ухом он приник К замку — и думает старик; «Нет! непорочна дочь моя, А ты. Сокол, ты раб, змея, За дерзкий, хитрый свой намек Получишь гибельный урок!» Но вдруг… о горе, о позор! Он слышит тихий разговор!..

О! погоди, Арсений мой! Вчера ты был совсем другой. День без меня — и миг со мной?..

Не плачь… утешься! — близок час И будет мир ничто для нас. В чужой, но близкой стороне Мы будем счастливы одне, И не раба обнимешь ты Среди полночной темноты. С тех пор, ты помнишь, как чернец Меня привез, и твой отец Вручил ему свой кошелек, С тех пор задумчив, одинок, Тоской по вольности томим, Но нежным голосом твоим И блеском ангельских очей Прикован у тюрьмы моей, Задумал я свой край родной Навек оставить, но с тобой!.. И скоро я в лесах чужих Нашел товарищей лихих, Бесстрашных, твердых, как булат. Людской закон для них не свят, Война их рай, а мир их ад. Я отдал душу им в заклад, Но ты моя — и я богат!..

И голоса замолкли вдруг. И слышит Орша тихий звук, Звук поцелуя… и другой… Он вспыхнул, дверь толкнул рукой И исступленный и немой Предстал пред бледною четой…

Боярин сделал шаг назад, На дочь он кинул злобный взгляд, Глаза их встретились — и вмиг Мучительный, ужасный крик Раздался, пролетел — и стих. И тот, кто крик сей услыхал, Подумал, верно, иль сказал, Что дважды из груди одной Не вылетает звук такой. И тяжко на цветной ковер, Как труп бездушный с давних пор, Упало что-то. И на зов Боярина толпа рабов, Во всем послушная орда, Шумя сбежалася тогда, И без усилий, без борьбы Схватили юношу рабы.

Нем и недвижим он стоял, Покуда крепко обвивал Все члены, как змея, канат; В них проникал могильный хлад, И сердце громко билось в нем Тоской, отчаяньем, стыдом.

Когда ж безумца увели И шум шагов умолк вдали, И с ним остался лишь Сокол, Боярин к двери подошел; В последний раз в нее взглянул, Не вздрогнул, даже не вздохнул И трижды ключ перевернул В ее заржавленном замке… Но… ключ дрожал в его руке! Потом он отворил окно: Все было на небе темно, А под окном меж диких скал Днепр беспокойный бушевал. И в волны ключ от двери той Он бросил сильною рукой, И тихо ключ тот роковой Был принят хладною рекой.

Тогда, решив свою судьбу, Боярин верному рабу На волны молча указал, И тот поклоном отвечал… И через час уж в доме том Все спало снова крепким сном, И только не спал в нем один Его угрюмый властелин. Глава II

Остальное тебе уже известно, И грехи мои — целиком, и скорбь моя — наполовину, Но не говори мне более о покаянии… Байрон

Народ кипит в монастыре; У врат святых и на дворе Рабы боярские стоят. Их копья медные горят, Их шапки длинные кругом Опушены густым бобром; За кушаком блестят у них Ножны кинжалов дорогих. Меж них стремянный молодой, За гриву правою рукой Держа боярского коня, Стоит; по временам, звеня, Стремена бьются о бока; Истерт ногами седока В пыли малиновый чепрак; Весь в мыле серый аргамак, Мотает гривою густой, Бьет землю жилистой ногой, Грызет с досады удила, И пена легкая, бела, Чиста, как первый снег в полях, С железа падает на прах.

Но вот обедня отошла, Гудят, ревут колокола; Вот слышно пенье — из дверей Мелькает длинный ряд свечей; Вослед игумену-отцу Монахи сходят по крыльцу И прямо в трапезу идут: Там грозный суд, последний суд Произнесет отец святой Над бедной грешной головой!

Безмолвна трапеза была. К стене налево два стола И пышных кресел полукруг, Изделье иноческих рук, Блистали тканью парчевой; В большие окна свет дневной, Врываясь белой полосой, Дробяся в искры по стеклу, Играл на каменном полу. Резьбою мелкою стена Была искусно убрана, И на двери в кружках златых Блистали образа святых. Тяжелый, низкий потолок Расписывал как знал, как мог Усердный инок… жалкий труд! Отнявший множество минут У бога, дум святых и дел: Искусства горестный удел!..

На мягких креслах пред столом Сидел в бездействии немом Боярин Орша. Иногда Усы седые, борода, С игривым встретившись лучом, Вдруг отливали серебром, И часто кудри старика От дуновенья ветерка Приподымалися слегка. Движеньем пасмурных очей Нередко он искал дверей, И в нетерпении порой Он по столу стучал рукой.

В конце противном залы той Один, в цепях, к нему спиной, Покрыт одеждою раба, Стоял Арсений у столба. Но в молодом лице его Вы не нашли б ни одного Из чувств, которых смутный рой Кружится, вьется над душой В час расставания с землей. Хотел ли он перед врагом Предстать с бесчувственным челом, С холодной важностью лица И мстить хоть этим до конца? Иль он невольно в этот миг Глубокой мыслию постиг, Что он в цепи существ давно Едва ль не лишнее звено?.. Задумчив, он смотрел в окно На голубые небеса; Его манила их краса; И кудри легких облаков, Небес серебряный покров, Неслись свободно, быстро там, Кидая тени по холмам; И он увидел; у окна, Заботой резвою полна, Летала ласточка — то вниз, То вверх под каменный карниз Кидалась с дивной быстротой И в щели пряталась сырой; То, взвившись на небо стрелой, Тонула в пламенных лучах… И он вздохнул о прежних днях, Когда он жил, страстям чужой, С природой жизнию одной. Блеснули тусклые глаза, Но это блеск был — не слеза; Он улыбнулся, но жесток В его улыбке был упрек!

И вдруг раздался звук шагов, Невнятный говор голосов, Скрыл отворяемых дверей… Они! — взошли! — толпа людей В высоких, черных клобуках, С свечами длинными в руках. Согбенный тягостью вериг Пред ними шел слепой старик, Отец игумен. Сорок лет Уж он не знал, что божий свет; Но ум его был юн, богат, Как сорок лет тому назад. Он шел, склонясь на посох свой, И крест держал перед собой; И крест осыпан был кругом Алмазами и жемчугом. И трость игумена была Слоновой кости, так бела, Что лишь с седой его брадой Могла равняться белизной.

Перекрестясь, он важно сел, И пленника подвесть велел, И одного из чернецов Позвал по имени — суров И холоден был вид лица Того святого чернеца. Потом игумен, наклонясь, Сказал боярину, смеясь, Два слова на ухо. В ответ На сей вопрос или совет Кивнул боярин головой… И вот слепец махнул рукой! И понял данный знак монах, Укор готовый на устах Словами книжными убрал И так преступнику вещал: «Безумный, бренный сын земли! Злой дух и страсти привели Тебя медовою тропой К границе жизни сей земной. Грешил ты много, но из всех Грехов страшней последний грех. Простить не может суд земной, Но в небе есть судья иной: Он милосерд — ему теперь При нас дела свои поверь!»

Ты слушать исповедь мою Сюда пришел! — благодарю. Не понимаю, что была У вас за мысль? — мои дела И без меня ты должен знать, А душу можно ль рассказать? И если б мог я эту грудь Перед тобою развернуть, Ты, верно, не прочел бы в ней, Что я бессовестный злодей! Пусть монастырский ваш закон Рукою бога утвержден, Но в этом сердце есть другой, Ему не менее святой: Он оправдал меня — один Он сердца полный властелин! Когда б сквозь бедный мой наряд Не проникал до сердца яд, Тогда я был бы виноват. Но всех равно влечет судьба: И под одеждою раба, Но полный жизнью молодой, Я человек, как и другой. И ты, и ты, слепой старик, Когда б ее небесный лик Тебе явился хоть во сне, Ты позавидовал бы мне; И в исступленье, может быть, Решился б также согрешить, И клятвы б грозные забыл, И перенесть бы счастлив был За слово, ласку или взор Мое мученье, мой позор!..

Не поминай теперь об ней; Напрасно!.. у груди моей, Хоть ныне поздно вижу я, Согрелась, выросла змея!.. Но ты заплатишь мне теперь За хлеб и соль мою, поверь. За сердце ж дочери моей Я заплачу тебе, злодей, Тебе, найденыш без креста, Презренный раб и сирота!..

Ты прав… не знаю, где рожден! Кто мой отец, и жив ли он? Не знаю… люди говорят, Что я тобой ребенком взят, И был я отдан с ранних пор Под строгий иноков надзор, И вырос в тесных я стенах Душой дитя — судьбой монах! Никто не смел мне здесь сказать Священных слов: «отец» и «мать»! Конечно, ты хотел, старик, Чтоб я в обители отвык От этих сладостных имен? Напрасно: звук их был рожден Со мной. Я видел у других Отчизну, дом, друзей, родных, А у себя не находил Не только милых душ — могил! Но нынче сам я не хочу Предать их имя палачу И все, что славно было б в нем, Облить и кровью и стыдом: Умру, как жил, твоим рабом!.. Нет, не грози, отец святой; Чего бояться нам с тобой? Обоих нас могила ждет… Не все ль равно, что день, что год? Никто уж нам не господин; Ты в рай, я в ад — но путь один! С тех пор, как длится жизнь моя, Два раза был свободен я: Последний ныне. В первый раз, Когда я жил еще у вас, Среди молитв и пыльных книг, Пришло мне в мысли хоть на миг Взглянуть на пышные поля, Узнать, прекрасна ли земля, Узнать, для воли иль тюрьмы На этот свет родимся мы! И в час ночной, в ужасный час, Когда гроза пугала вас, Когда, столпясь при алтаре, Вы ниц лежали на земле, При блеске молний роковых Я убежал из стен святых; Боязнь с одеждой кинул прочь, Благословил и хлад и ночь, Забыл печали бытия И бурю братом назвал я. Восторгом бешеным объят, С ней унестись я был бы рад, Глазами тучи я следил, Рукою молнию ловил! О старец, что средь этих стен Могли бы дать вы мне взамен Той дружбы краткой, но живой Меж бурным сердцем и грозой?..

На что нам знать твои мечты? Не для того пред нами ты! В другом ты ныне обвинен, И хочет истины закон. Открой же нам друзей своих, Убийц, разбойников ночных, Которых страшные дела Смывает кровь и кроет мгла, С которыми, забывши честь, Ты мнил несчастную увезть.

Мне их назвать? Отец святой, Вот что умрет во мне, со мной. О нет, их тайну — не мою — Я неизменно сохраню, Пока земля в урочный час Как двух друзей не примет нас. Пытай железом и огнем, Я не признаюся ни в чем; И если хоть минутный крик Изменит мне… тогда, старик, Я вырву слабый мой язык!..

Страшись упорствовать, глупец! К чему? уж близок твой конец, Скорее тайну нам предай. За гробом есть и ад и рай, И вечность в том или другом!..

boyarin-orsha

Боярин Орша

Есть речи — значенье Темно иль ничтожно, Но им без волненья Внимать невозможно.

Как полны их звуки Безумством желанья! В них слёзы разлуки, В них трепет свиданья.

Не встретит ответа Средь шума мирского Из пламя и света Рождённое слово;

Но в храме, средь боя И где я ни буду, Услышав, его я Узнаю повсюду.

Не кончив молитвы, На звук тот отвечу, И брошусь из битвы Ему я навстречу.

est-rechi-znachene

Есть речи — значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.

Как полны их звуки
Безумством желанья!
В них слёзы разлуки,
В них трепет свиданья.

Не встретит ответа
Средь шума мирского
Из пламя и света
Рождённое слово;

Но в храме, средь боя
И где я ни буду,
Услышав, его я
Узнаю повсюду.

Не кончив молитвы,
На звук тот отвечу,
И брошусь из битвы
Ему я навстречу.

Есть речи, значенье

Не играй моей тоской, И холодной и немой. Для меня бывает время: Как о прошлом вспомню я, Сердце (бог тому судья) Жмет неведомое бремя!..

Я хладею и горю, Сам с собою говорю, Внемлю смертному напеву. Я гляжу на бег реки, На удар моей руки, На поверженную деву!

Я ищу в ее глазах, В изменившихся чертах Искру муки, угрызенья. Но напрасно! Злобный рок Начертать сего не мог, Чтоб мое спокоить мщенье!..

k-n-n-ne-igrai-moei-toskoi

Не играй моей тоской,
И холодной и немой.
Для меня бывает время:
Как о прошлом вспомню я,
Сердце (бог тому судья)
Жмет неведомое бремя!..

Я хладею и горю,
Сам с собою говорю,
Внемлю смертному напеву.
Я гляжу на бег реки,
На удар моей руки,
На поверженную деву!

Я ищу в ее глазах,
В изменившихся чертах
Искру муки, угрызенья.
Но напрасно! Злобный рок
Начертать сего не мог,
Чтоб мое спокоить мщенье!..

К N. N. (Не играй моей тоской…)

Sie liebten sich beide, doch keiner Wollt’es dem andern gestehn.

Они любили друг друга так долго и нежно, С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной; Но, как враги, избегали признанья и встречи, И были пусты и хладны их краткие речи.

Они расстались в безмолвном и гордом страданье, И милый образ во сне лишь порою видали. И смерть пришла: наступило за гробом свиданье… Но в мире новом друг друга они не узнали.

oni-lyubili-drug-druga-tak-dolgo-i-nezhno

[I]Sie liebten sich beide, doch keiner
Wollt’es dem andern gestehn.

                                       Heine[/I]

[BR]

Они любили друг друга так долго и нежно,
С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной;
Но, как враги, избегали признанья и встречи,
И были пусты и хладны их краткие речи.

Они расстались в безмолвном и гордом страданье,
И милый образ во сне лишь порою видали.
И смерть пришла: наступило за гробом свиданье...
Но в мире новом друг друга они не узнали.

Они любили друг друга так долго и нежно…

Листья в поле пожелтели, И кружатся и летят; Лишь в бору поникши ели Зелень мрачную хранят. Под нависшею скалою Уж не любит, меж цветов, Пахарь отдыхать порою От полуденных трудов. Зверь, отважный, поневоле Скрыться где-нибудь спешит. Ночью месяц тускл, и поле Сквозь туман лишь серебрит.

osen

Листья в поле пожелтели,
И кружатся и летят;
Лишь в бору поникши ели
Зелень мрачную хранят.
Под нависшею скалою
Уж не любит, меж цветов,
Пахарь отдыхать порою
От полуденных трудов.
Зверь, отважный, поневоле
Скрыться где-нибудь спешит.
Ночью месяц тускл, и поле
Сквозь туман лишь серебрит.

Осень

Как часто, пестрою толпою окружен, Когда передо мной, как будто бы сквозь сон, ‎При шуме музыки и пляски, При диком шепоте затверженных речей, Мелькают образы бездушные людей, ‎Приличьем стянутые маски,

Когда касаются холодных рук моих С небрежной смелостью красавиц городских ‎Давно бестрепетные руки, — Наружно погружась в их блеск и суету, Ласкаю я в душе старинную мечту, ‎Погибших лет святые звуки.

И если как-нибудь на миг удастся мне Забыться, — памятью к недавней старине ‎Лечу я вольной, вольной птицей; И вижу я себя ребенком, и кругом Родные всё места: высокий барский дом ‎И сад с разрушенной теплицей;

Зеленой сетью трав подернут спящий пруд, А за прудом село дымится — и встают ‎Вдали туманы над полями. В аллею темную вхожу я; сквозь кусты Глядит вечерний луч, и желтые листы ‎Шумят под робкими шагами.

И странная тоска теснит уж грудь мою; Я думаю об ней, я плачу и люблю, ‎Люблю мечты моей созданье С глазами, полными лазурного огня, С улыбкой розовой, как молодого дня ‎ За рощей первое сиянье.

Так царства дивного всесильный господин — Я долгие часы просиживал один, ‎И память их жива поныне Под бурей тягостных сомнений и страстей, Как свежий островок безвредно средь морей ‎Цветет на влажной их пустыне.

Когда ж, опомнившись, обман я узнаю И шум толпы людской спугнет мечту мою, ‎На праздник не́званную гостью, О, как мне хочется смутить веселость их И дерзко бросить им в глаза железный стих, ‎Облитый горечью и злостью!..

kak-chasto-pestroyu-tolpoyu-okruzhen

Как часто, пестрою толпою окружен,
Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,
‎При шуме музыки и пляски,
При диком шепоте затверженных речей,
Мелькают образы бездушные людей,
‎Приличьем стянутые маски,

Когда касаются холодных рук моих
С небрежной смелостью красавиц городских
‎Давно бестрепетные руки, —
Наружно погружась в их блеск и суету,
Ласкаю я в душе старинную мечту,
‎Погибших лет святые звуки.

И если как-нибудь на миг удастся мне
Забыться, — памятью к недавней старине
‎Лечу я вольной, вольной птицей;
И вижу я себя ребенком, и кругом
Родные всё места: высокий барский дом
‎И сад с разрушенной теплицей;

Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,
А за прудом село дымится — и встают
‎Вдали туманы над полями.
В аллею темную вхожу я; сквозь кусты
Глядит вечерний луч, и желтые листы
‎Шумят под робкими шагами.

И странная тоска теснит уж грудь мою;
Я думаю об ней, я плачу и люблю,
‎Люблю мечты моей созданье
С глазами, полными лазурного огня,
С улыбкой розовой, как молодого дня
‎ За рощей первое сиянье.

Так царства дивного всесильный господин —
Я долгие часы просиживал один,
‎И память их жива поныне
Под бурей тягостных сомнений и страстей,
Как свежий островок безвредно средь морей
‎Цветет на влажной их пустыне.

Когда ж, опомнившись, обман я узнаю
И шум толпы людской спугнет мечту мою,
‎На праздник не́званную гостью,
О, как мне хочется смутить веселость их
И дерзко бросить им в глаза железный стих,
‎Облитый горечью и злостью!..

Как часто, пестрою толпою окружен…

Колокол стонет, Девушка плачет, И слезы по четкам бегут. Насильно, Насильно От мира в обители скрыта она, Где жизнь без надежды и ночи без сна.

Так мое сердце Грудь беспокоит И бьется, бьется, бьется. Велела, Велела Судьба мне любовь от него оторвать И деву забыть, хоть тому не бывать.

Смерть и бессмертье, Жизнь и погибель И деве и сердцу ничто; У сердца И девы Одно лишь страданье, один лишь предмет: Ему счастья надо, ей надобен свет.

pesnya-kolokol-stonet

Колокол стонет,
Девушка плачет,
И слезы по четкам бегут.
Насильно,
Насильно
От мира в обители скрыта она,
Где жизнь без надежды и ночи без сна.

Так мое сердце
Грудь беспокоит
И бьется, бьется, бьется.
Велела,
Велела
Судьба мне любовь от него оторвать
И деву забыть, хоть тому не бывать.

Смерть и бессмертье,
Жизнь и погибель
И деве и сердцу ничто;
У сердца
И девы
Одно лишь страданье, один лишь предмет:
Ему счастья надо, ей надобен свет.

Песня (Колокол стонет…)

На темной скале над шумящим Днепром Растет деревцо молодое. Деревцо мое ветер ни ночью ни днем Не может оставить в покое И, лист обрывая, ломает и гнет, Но с берега в волны никак не сорвет.

Таков несчастливец, гонимый судьбой: Хоть взяты желанья могилой, Он должен влачить, одинок, под луной Обломки сей жизни остылой, Он должен надежды свои пережить И с любовию в сердце бояться любить!

na-temnoi-skale-nad-shumyashim-dneprom

На темной скале над шумящим Днепром
Растет деревцо молодое.
Деревцо мое ветер ни ночью ни днем
Не может оставить в покое
И, лист обрывая, ломает и гнет,
Но с берега в волны никак не сорвет.

Таков несчастливец, гонимый судьбой:
Хоть взяты желанья могилой,
Он должен влачить, одинок, под луной
Обломки сей жизни остылой,
Он должен надежды свои пережить
И с любовию в сердце бояться любить!

На темной скале над шумящим Днепром…

В коротком очерке «Кавказец» Михаил Лермонтов на основе личных наблюдений рассказывает о том, «что такое именно кавказец и какие бывают кавказцы». По существу свои заметки он посвящает отнюдь не коренному представителю народов Кавказа, а «кавказцу настоящему» — русскому офицеру, которого можно встретить именно «на Линии». «Настоящий кавказец человек удивительный, достойный всякого уважения и участия. До 18 лет он воспитывался в кадетском корпусе и вышел оттуда отличным офицером; он потихоньку в классах читал «Кавказского пленника» и воспламенился страстью к Кавказу», — пишет Лермонтов.

Очерк написан в 1841 году. Впервые опубликован в 1928 году в альманахе «Минувшие дни».

kavkazec

literature

Литература

essay

Очерки

В коротком очерке «Кавказец» Михаил Лермонтов на основе личных наблюдений рассказывает о том, «что такое именно кавказец и какие бывают кавказцы». По существу свои заметки он посвящает отнюдь не коренному представителю народов Кавказа, а «кавказцу настоящему» — русскому офицеру, которого можно встретить именно «на Линии». «Настоящий кавказец человек удивительный, достойный всякого уважения и участия. До 18 лет он воспитывался в кадетском корпусе и вышел оттуда отличным офицером; он потихоньку в классах читал «Кавказского пленника» и воспламенился страстью к Кавказу», — пишет Лермонтов. 

Очерк написан в 1841 году. Впервые опубликован в 1928 году в альманахе «Минувшие дни».

Кавказец

«Кавказец» — читайте и скачивайте книгу (epub) онлайн бесплатно и без регистрации, автор Михаил Лермонтов. Читать аннотацию книги и историю написания произведения на портале «Культура.РФ».