nikolai-karamzin

Николай Карамзин

bednaya-liza

Бедная Лиза

Amour, ne d’un soupir, est comme lui leger*

Итак, в отставку ты уволен!.. Что делать, нежный пастушок? Взять в руки шляпу, посошок; Сказать: спасибо; я доволен! Идти, и слезки не пролить.

Иду, желая милой Хлое Приятно с новым другом жить. Свобода — дело золотое, Свобода в мыслях и в любви. Минута чувства воспаляет, Минута гасит огнь в крови. Сердца любовников смыкает Не цепь, но тонкий волосок: Дохнет ли резвый ветерок, Порхнет ли бабочка меж ими… Всему конец, и связи нет! Начто упреками пустыми Терзать друг друга? белый свет Своим порядком ввек идет. Все любят, Хлоя, разлюбляют; Клянутся, клятву преступают: Где суд на ветреность сердец? Что ныне взору, чувствам мило, То завтра будет им постыло. Теперь вам нравится мудрец, Чрез час понравится глупец, И часто бога Аполлона (Чему свидетель древний мир) Сменял в любви лесной сатир. Под скиптром душегубца Крона* Какому постоянству быть? Где время царь, там всё конечно, И разве в вечности вам вечно Придется одного любить!

Итак, смотри в глаза мне смело; Я, право, Хлоя, не сердит. Шуметь мужей несносных дело; Любовник видит — и молчит; Укажут дверь — и он с поклоном Ее затворит за собой; Не ссорясь с новым Селадоном, Пойдет… стихи писать домой.

Я жил в Аркадии с тобою Не час, но целых сорок дней! Довольно — лучший соловей Поет не долее весною… Я также, Хлоя, пел тебя!.. И ты с восторгом мне внимала; Рукою… на песке писала: Люблю — люблю — умру любя!

Но старый друг твой не забудет, Что кто о старом помнить будет, Лишится глаза, как Циклоп: * Пусть, Хлоя, мой обширный лоб Подчас украсится рогами; Лишь только был бы я с глазами! *

[1]Любовь, родившаяся из вздоха, как он легка. (франц.). [2]Сатурна [3]Русская пословица: «Кто старое помянет, тому глаз вон»

otstavka

[I]Amour, ne d’un soupir,
est comme lui leger*[/I]

Итак, в отставку ты уволен!..
Что делать, нежный пастушок?
Взять в руки шляпу, посошок;
Сказать: спасибо; я доволен!
Идти, и слезки не пролить.

Иду, желая милой Хлое
Приятно с новым другом жить.
Свобода — дело золотое,
Свобода в мыслях и в любви.
Минута чувства воспаляет,
Минута гасит огнь в крови.
Сердца любовников смыкает
Не цепь, но тонкий волосок:
Дохнет ли резвый ветерок,
Порхнет ли бабочка меж ими…
Всему конец, и связи нет!
Начто упреками пустыми
Терзать друг друга? белый свет
Своим порядком ввек идет.
Все любят, Хлоя, разлюбляют;
Клянутся, клятву преступают:
Где суд на ветреность сердец?
Что ныне взору, чувствам мило,
То завтра будет им постыло.
Теперь вам нравится мудрец,
Чрез час понравится глупец,
И часто бога Аполлона
(Чему свидетель древний мир)
Сменял в любви лесной сатир.
Под скиптром душегубца Крона*
Какому постоянству быть?
Где время царь, там всё конечно,
И разве в вечности вам вечно
Придется одного любить!

Итак, смотри в глаза мне смело;
Я, право, Хлоя, не сердит.
Шуметь мужей несносных дело;
Любовник видит — и молчит;
Укажут дверь — и он с поклоном
Ее затворит за собой;
Не ссорясь с новым Селадоном,
Пойдет… стихи писать домой.

Я жил в Аркадии с тобою
Не час, но целых сорок дней!
Довольно — лучший соловей
Поет не долее весною…
Я также, Хлоя, пел тебя!..
И ты с восторгом мне внимала;
Рукою… на песке писала:
Люблю — люблю — умру любя!

Но старый друг твой не забудет,
Что кто о старом помнить будет,
Лишится глаза, как Циклоп:*
Пусть, Хлоя, мой обширный лоб
Подчас украсится рогами;
Лишь только был бы я с глазами!*
[ЛИНИЯ]
[I][1]Любовь, родившаяся из вздоха,
как он легка. (франц.).
[2]Сатурна
[3]Русская пословица: «Кто старое
помянет, тому глаз вон»[/I]

Отставка

Но что же скажем мы о времени прошедшем? Какими радостьми, мой друг, питались в нем? Мы жили, жили мы — и более не скажем, И более сказать не можем ничего. Уже наш шар земной едва не четверть века Свершает круглый путь, вкруг солнца обходя, Как я пришел в сей мир, иль, попросту, родился; Но всё, мой друг, мне всё казалось время сном — Бывали страшны сны, бывали и приятны; Но значат ли что сны? Не суть ли только дым?

iz-pisma-k-i-i-dmitrievu-no-chto-zhe-skazhem-my-o-vremeni-proshedshem

Но что же скажем мы о времени прошедшем?
Какими радостьми, мой друг, питались в нем?
Мы жили, жили мы — и более не скажем,
И более сказать не можем ничего.
Уже наш шар земной едва не четверть века
Свершает круглый путь, вкруг солнца обходя,
Как я пришел в сей мир, иль, попросту, родился;
Но всё, мой друг, мне всё казалось время сном —
Бывали страшны сны, бывали и приятны;
Но значат ли что сны? Не суть ли только дым?

Из письма к И.И. Дмитриеву (Но что же скажем мы о времени прошедшем)

Ты мне верна!.. тебя я снова обнимаю!.. И сердце милое твое Опять, опять мое! К твоим ногам в восторге упадаю… Целую их!.. Ты плачешь, милый друг!.. Сладчайшие слова: души моей супруг — Опять из уст твоих я в сердце принимаю!.. Ах! как благодарить творца!.. Всё горе, всю тоску навек позабываю!..

Ты бледность своего лица Показываешь мне — прощаешь! Не дерзаю Оправдывать себя: Заставив мучиться тебя, Преступником я был. Но мне казалось ясно Несчастие мое. И ты сама… прости… Воспоминание душе моей ужасно! К сей тайне я тогда не мог ключа найти.* Теперь, теперь стыжусь и впредь клянусь не верить Ни слуху, ни глазам; Не верить и твоим словам, Когда бы ты сама хотела разуверить Меня в любви своей. На сердце укажу, Взгляну с улыбкою и с твердостью скажу: «Оно, мой друг, спокойно; Оно тебя достойно Надежностью своей. Испытывай меня!» — Пусть прелестью твоей Другие также заразятся! Для них надежды цвет, а мне — надежды плод! Из них пусть каждый счастья ждет: Я буду счастьем наслаждаться. Их жребий: милую любить; Мой жребий: милой милым быть! Хотя при людях нам нельзя еще словами Люблю друг другу говорить; Но страстными сердцами Мы будем всякий миг люблю, люблю твердить (Другим язык сей непонятен; Но голос сердца сердцу внятен), И взор умильный то ж украдкой подтвердит. Снесу жестокость принужденья (Что делать? так судьба велит), Снесу в блаженстве уверенья, Что ты моя в душе своей. Ах! истинная страсть питается собою; Восторги чувств не нужны ей. Я знаю, что меня с тобою Жестокий рок готов надолго разлучить; Скажу тебе… прости! и должен буду скрыть Тоску в груди моей!.. Обильными слезами Ее не облегчу в присутствии других; И ангела души дрожащими устами Не буду целовать в объятиях своих!.. Расстаться тяжело с сердечной половиной; Но… я любим тобой: сей мыслию единой Унылый мрак душевных чувств моих Как солнцем озарится. Разлука — опыт нам: Кто опыта страшится, Тот, верно, нелюбим, тот мало любит сам; Прямую страсть всегда разлука умножает, — Так буря слабый огнь в минуту погашает, Но больше сил огню сильнейшему дает. Когда души единственный предмет У нас перед глазами, Мы знаем то одно, что весело любить; Но чтоб узнать всю власть его над нами — Узнать, что без него душе не можно жить… Расстанься с ним!.. Любовь питается слезами, От горести растет; И чувство, что нельзя преодолеть нам страсти, Еще ей более дает Над сердцем сладкой власти. Когда-нибудь, о милый друг, Судьбы жестокие смягчатся: Два сердца, две руки навек соединятся; Любовник… будет твой супруг. Ах! станем жить: с надеждой жизнь прекрасна; Не нам, тому она ужасна, Кто любит лишь один, не будучи любим. Исчезнут для меня с отбытием твоим Существенность и мир: в одном воображеньи Я буду находить утехи для себя; Далеко от людей, в лесу, в уединеньи, Построю* домик для тебя, Для нас двоих, над тихою рекою Забвения всего, но только не любви; Скажу тебе: «В сем домике живи С любовью, счастьем и со мною, — Для прочего умрем. Прельщаяся тобою, Я прелести ни в чем ином не нахожу. Тебе все чувства посвящаю: Взгляну ль на что, когда на милую гляжу? Услышу ль что-нибудь, когда тебе внимаю? Душа моя полна: я в ней тебя вмещаю! Пусть бог вселенную в пустыню превратит; Пусть будем в ней мы только двое! Любовь ее для нас украсит, оживит. Что сердцу надобно? найти, любить другое; А я нашел, хочу с ним вечность провести И свету говорю: прости!» Прелестный домик сей вдали нас ожидает; Теперь его судьба завесой покрывает, Но он явится нам: в нем буду жить с тобой Или мечту сию… возьму я в гроб с собой.

*Темно; можно только догадываться. *В мыслях.

k-vernoi

Ты мне верна!.. тебя я снова обнимаю!..
И сердце милое твое
Опять, опять мое!
К твоим ногам в восторге упадаю…
Целую их!.. Ты плачешь, милый друг!..
Сладчайшие слова: души моей супруг —
Опять из уст твоих я в сердце принимаю!..
Ах! как благодарить творца!..
Всё горе, всю тоску навек позабываю!..

* * *

Ты бледность своего лица
Показываешь мне — прощаешь! Не дерзаю
Оправдывать себя:
Заставив мучиться тебя,
Преступником я был. Но мне казалось ясно
Несчастие мое. И ты сама… прости…
Воспоминание душе моей ужасно!
К сей тайне я тогда не мог ключа найти.*
Теперь, теперь стыжусь и впредь клянусь не верить
Ни слуху, ни глазам;
Не верить и твоим словам,
Когда бы ты сама хотела разуверить
Меня в любви своей. На сердце укажу,
Взгляну с улыбкою и с твердостью скажу:
«Оно, мой друг, спокойно;
Оно тебя достойно
Надежностью своей.
Испытывай меня!» — Пусть прелестью твоей
Другие также заразятся!
Для них надежды цвет, а мне — надежды плод!
Из них пусть каждый счастья ждет:
Я буду счастьем наслаждаться.
Их жребий: милую любить;
Мой жребий: милой милым быть!
Хотя при людях нам нельзя еще словами
Люблю друг другу говорить;
Но страстными сердцами
Мы будем всякий миг люблю, люблю твердить
(Другим язык сей непонятен;
Но голос сердца сердцу внятен),
И взор умильный то ж украдкой подтвердит.
Снесу жестокость принужденья
(Что делать? так судьба велит),
Снесу в блаженстве уверенья,
Что ты моя в душе своей.
Ах! истинная страсть питается собою;
Восторги чувств не нужны ей.
Я знаю, что меня с тобою
Жестокий рок готов надолго разлучить;
Скажу тебе… прости! и должен буду скрыть
Тоску в груди моей!.. Обильными слезами
Ее не облегчу в присутствии других;
И ангела души дрожащими устами
Не буду целовать в объятиях своих!..
Расстаться тяжело с сердечной половиной;
Но… я любим тобой: сей мыслию единой
Унылый мрак душевных чувств моих
Как солнцем озарится.
Разлука — опыт нам:
Кто опыта страшится,
Тот, верно, нелюбим, тот мало любит сам;
Прямую страсть всегда разлука умножает, —
Так буря слабый огнь в минуту погашает,
Но больше сил огню сильнейшему дает.
Когда души единственный предмет
У нас перед глазами,
Мы знаем то одно, что весело любить;
Но чтоб узнать всю власть его над нами —
Узнать, что без него душе не можно жить…
Расстанься с ним!.. Любовь питается слезами,
От горести растет;
И чувство, что нельзя преодолеть нам страсти,
Еще ей более дает
Над сердцем сладкой власти.
Когда-нибудь, о милый друг,
Судьбы жестокие смягчатся:
Два сердца, две руки навек соединятся;
Любовник… будет твой супруг.
Ах! станем жить: с надеждой жизнь прекрасна;
Не нам, тому она ужасна,
Кто любит лишь один, не будучи любим.
Исчезнут для меня с отбытием твоим
Существенность и мир: в одном воображеньи
Я буду находить утехи для себя;
Далеко от людей, в лесу, в уединеньи,
Построю* домик для тебя,
Для нас двоих, над тихою рекою
Забвения всего, но только не любви;
Скажу тебе: «В сем домике живи
С любовью, счастьем и со мною, —
Для прочего умрем. Прельщаяся тобою,
Я прелести ни в чем ином не нахожу.
Тебе все чувства посвящаю:
Взгляну ль на что, когда на милую гляжу?
Услышу ль что-нибудь, когда тебе внимаю?
Душа моя полна: я в ней тебя вмещаю!
Пусть бог вселенную в пустыню превратит;
Пусть будем в ней мы только двое!
Любовь ее для нас украсит, оживит.
Что сердцу надобно? найти, любить другое;
А я нашел, хочу с ним вечность провести
И свету говорю: прости!»
Прелестный домик сей вдали нас ожидает;
Теперь его судьба завесой покрывает,
Но он явится нам: в нем буду жить с тобой
Или мечту сию… возьму я в гроб с собой.
[ЛИНИЯ]
[I]*Темно; можно только догадываться.
*В мыслях.[/I]

К верной

Богатырская сказка

Le monde est vieux, dit on: je le crois; cependant Il le faul arnuser encore comme un enfant. La Fontaine ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

He хочу с поэтом Греции звучным гласом Каллиопиным петь вражды Агамемноновой с храбрым правнуком Юпитера; или, следуя Виргилию, плыть от Трои разоренныя с хитрым сыном Афродитиным к злачным берегам Италии. Не желаю в мифологии черпать дивных, странных вымыслов. Мы не греки и не римляне; мы не верим их преданиям; мы не верим, чтобы бог Сатурн мог любезного родителя превратить в урода жалкого; чтобы Леды были — курицы и несли весною яйца; чтобы Поллуксы с Еленами родились от белых лебедей. Нам другие сказки надобны; мы другие сказки слышали от своих покойных мамушек. Я намерен слогом древности рассказать теперь одну из них вам, любезные читатели, если вы в часы свободные удовольствие находите в русских баснях, в русских повестях, в смеси былей с небылицами, в сих игрушках мирной праздности, в сих мечтах воображения. Ах! не всё нам горькой истиной мучить томные сердца свои! ах! не всё нам реки слезные лить о бедствиях существенных! На минуту позабудемся в чародействе красных вымыслов!

Не хочу я на Парнас идти; нет! Парнас гора высокая, и дорога к ней не гладкая. Я видал, как наши витязи, наши стихо рифмо детели, упиваясь одопением, лезут на вершину Пиндову, обступаются и вниз летят, не с венцами и не с лаврами, но с ушами (ах!) ослиными, для позорища насмешникам! Нет, любезные читатели! я прошу вас не туда с собой. Близ моей смиренной хижины, на брегу реки прозрачныя, роща древняя, дубовая нас укроет от лучей дневных. Там мой дедушка на старости в жаркий полдень отдыхал всегда на коленях милой бабушки; там висит его пернатый шлем; там висит его булатный меч, коим он врагов отечества за гордыню их наказывал (кровь турецкая и шведская и теперь еще видна на нем). Там я сяду на брегу реки и под тенью древ развесистых буду повесть вам рассказывать. Там вы можете тихохонько, если скучно вам покажется, раза два зевнув, сомкнуть глаза.

Ты, которая в подсолнечной всюду видима и слышима; ты, которая, как бог Протей, всякий образ на себя берешь, всяким голосом умеешь петь, удивляешь, забавляешь нас, — всё вещаешь, кроме… истины; объявляешь с газетирами сокровенности политики; сочиняешь с стихотворцами знатным похвалы прекрасные; величаешь Пантомороса славным, беспримерным автором; с алхимистом открываешь нам тайну камня философского; изъясняешь с систематиком связь души с телесной сущностью и свободы человеческой с непременными законами; ты, которая с Людмилою нежным и дрожащим голосом мне сказала: я люблю тебя! о богиня света белого — Ложь, Неправда, призрак истины! будь теперь моей богинею и цветами луга русского убери героя древности, величайшего из витязей, чудодея Илью Муромца! Я об нем хочу беседовать, — об его бессмертных подвигах. Ложь! с тобою не учиться мне небылицы выдавать за быль.

Солнце красное явилося на лазури неба чистого и лучами злата яркого осветило рощу тихую, холм зеленый и цветущий дол. Улыбнулось всё творение; воды с блеском заструилися; травки, ночью освеженные, и цветочки благовонные растворили воздух утренний сладким духом, ароматами. Все кусточки оживилися, и пернатые малюточки, конопляночка с малиновкой, в нежных песнях славить начали день, беспечность и спокойствие. Никогда в Российской области не бывало утро летнее веселее и прекраснее.

Кто ж сим утром наслаждается? Кто на статном соловом коне, черный щит держа в одной руке, а в другой копье булатное, едет по лугу, как грозный царь? На главе его пернатый шлем с золотою, светлой бляхою; на бедре его тяжелый меч; латы, солнцем освещенные, сыплют искры и огнем горят. Кто сей витязь, богатырь младой? Он подобен маю красному: розы алые с лилеями расцветают на лице его. Он подобен мирту нежному: тонок, прям и величав собой. Взор его быстрей орлиного и светлее ясна месяца. Кто сей рыцарь? — Илья Муромец. Он проехал дикий темный лес, и глазам его является поле гладкое, обширное, где природою рассыпаны в изобилии дары земли.

Витязь Геснера не читывал, но, имея сердце нежное, любовался красотою дня; тихим шагом ехал по лугу и в душе своей чувствительной жертву утреннюю, чистую, приносил царю небесному. «Ты, который украшаешь всё, русский бог и бог вселенныя! Ты, который наделяешь нас всеми благами щедрот своих! будь всегда моим помощником! Я клянуся вечно следовать богатырским предписаниям и уставам добродетели, быть защитником невинности, бедных, сирых и несчастных вдов, и наказывать мечом своим злых тиранов и волшебников, устрашающих сердца людей!» Так герой наш размышлял в себе и, повсюду обращая взор, за кустами впереди себя, над струями речки быстрыя, видит светло голубой шатер, видит ставку богатырскую с золотою круглой маковкой. Он к кусточкам приближается и стучит копьем в железный щит; но ответу богатырского нет на стук его оружия.

Белый конь гуляет по лугу, неоседланный, невзнузданный, щиплет травку ароматную и следы подков серебряных оставляет на росе цветов. Не выходит витязь к витязю поклониться, ознакомиться.

Удивляется наш Муромец; смотрит на небо и думает: «Солнце выше гор лазоревых, а российский богатырь в шатре неужель еще покоится?» Он пускает на зеленый луг своего коня надежного и вступает смелой поступью в ставку с золотою маковкой.

Для чего природа дивная не дала мне дара чудного нежной кистию прельщать глаза и писать живыми красками с Тицианом и Корреджием? Ах! тогда бы я представил вам, что увидел витязь Муромец в ставке с золотою маковкой. Вы бы вместе с ним увидели — беспримерную красавицу, всех любезностей собрание, редкость милых женских прелестей; вы бы вместе с ним увидели, как она приятным, тихим сном наслаждалась в голубом шатре, разметавшись на цветной траве; как ее густые волосы, светло русые, волнистые, осеняли белизну лица, шеи, груди алебастровой и, свиваясь, развиваяся, упадали на колена к ней; как ее рука лилейная, где все жилки васильковые были с нежностью означены, ее голову покоила; как одежда снего-белая, полотняная, тончайшая, от дыханья груди полныя трепетала тихим трепетом. Но не можно в сказке выразить и не можно написать пером, чем глаза героя нашего услаждались на ее челе, на ее устах малиновых, на ее бровях возвышенных и на всем лице красавицы. Латы с золотой насечкою, шлем с пером заморской жар птицы, меч с топазной рукояткою, копие с булатным острием, щит из стали вороненыя и седло с блестящей осыпью на траве лежали вкруг ее.

Сердце твердое, геройское твердо в битвах и сражениях со врагами добродетели — твердо в бедствиях, опасностях; но нетвердо против женских стрел, мягче воску белоярого против нежных, милых прелестей. Витязь знал красавиц множество в беспредельной Русской области, но такой еще не видывал. Взор его не отвращается от румяного лица ее. Он боится разбудить ее; он досадует, что сердце в нем бьется с частым, сильным трепетом; он дыхание в груди своей останавливать старается, чтобы долее красавицу беспрепятственно рассматривать. Но ему опять желается, чтоб красавица очнулась вдруг; ему хочется глаза ее — верно, светлые, любезные — видеть под бровями черными; ему хочется внимать ее гласу тихому, приятному; ему хочется узнать ее любопытную историю, и откуда, и куда она, и зачем, девица красная (витязь думал и угадывал, что она была девицею), ездит по свету геройствовать, подвергается опасностям жизни трудной, жизни рыцарской, не щадя весенних прелестей, не бояся жара, холода.

«Руки слабой, тленной женщины могут шить сребром и золотом в красном и покойном тереме, — не мечом и не копьем владеть; могут друга, сердцу милого, жать с любовью к сердцу нежному, — не гигантов на полях разить. Если кто из злых волшебников в плен возьмет девицу юную, ах! чего злодей бесчувственный с нею в ярости не сделает?» — Так Илья с собой беседует и взирает на прекрасную.

Время быстрою стрелой летит; час проходит за минутами, и за утром полдень следует — незнакомка спит глубоким сном.

Солнце к западу склоняется, и с эфирною прохладою вечер сходит с неба ясного на луга и поле чистое — незнакомка спит глубоким сном. Ночь на облаке спускается и густыя тьмы покровами одевает землю тихую; слышно ручейков журчание, слышно эхо отдаленное, и в кусточках соловей поет — незнакомка спит глубоким сном.

Тщетно витязь дожидается, чтобы грудь ее высокая вздохом нежным всколебалася; чтоб она рукою белою хотя раз тихонько тронулась и открыла очи ясные! Незнакомка спит по прежнему.

Он садится в голубом шатре и, взирая на прекрасную, видит в самой темноте ночной красоту ее небесную, видит — в тронутой душе своей и в своем воображении; чувствует ее дыхание и не мыслит успокоиться в час глубокия полуночи.

Ночь проходит, наступает день; день проходит, наступает ночь — незнакомка спит по прежнему.

Рыцарь наш сидит как вкопанный; забывает пищу, нужный сон. Всякий час, минуту каждую он находит нечто новое в милых прелестях красавицы, и — недели целой нет в году! Здесь, любезные читатели, должно будет изъясниться нам, уничтожить возражения строгих, бледнолицых критиков: «Как Илья, хотя и Муромец, хоть и витязь Руси древния, мог сидеть неделю целую, не вставая, на одном месте; мог ни маковыя росинки в рот не брать, дремы не чувствовать?» Вы слыхали, как монах святой, наслаждаясь дивным пением райской пестрой конопляночки, мог без пищи и без сна пробыть не неделю, но столетие. Разве прелести красавицы не имеют чародействия райской пестрой конопляночки? О друзья мои любезные! если б знали вы, что женщины могут делать с нами, бедными!.. Ах! спросите стариков седых; ах! спросите самого меня… и, краснея, вам признаюся, что волшебный вид прелестницы — не хочу теперь назвать ее! — был мне пищею небесною, олимпийскою амброзией; что я рад был целый век не спать, лишь бы видеть мог жестокую!.. Но боюся говорить об ней, и к герою возвращаюся.

«Что за чудо! — рыцарь думает, — я слыхал о богатырском сне; иногда он продолжается три дни с часом, но не более; а красавица любезная…» Тут он видит муху черную на ее устах малиновых; забывает рассуждения и рукою богатырскою гонит злого насекомого; машет пальцем указательным (где сиял большой златой перстень с талисманом Велеславиным) — машет, тихо прикасается к алым розам белолицыя — и красавица любезная растворяет очи ясные!

Кто опишет милый взор ее, кто улыбку пробуждения, ту любезность несказанную, с коей, встав, она приветствует незнакомого ей рыцаря? «Долго б спать мне непрерывным сном, юный рыцарь! (говорит она) если б ты не разбудил меня. Сон мой был очарованием злого, хитрого волшебника, Черномора ненавистника. Вижу перстень на руке твоей, перстень добрыя волшебницы, Велеславы благодетельной: он своею тайной силою, прикоснувшись к моему лицу, уничтожил заклинание Черномора ненавистника». Витязь снял с себя пернатый шлем: чернобархатные волосы по плечам его рассыпались. Как заря алеет на небе, разливаясь в море розовом пред восходом солнца красного, так румянец на щеках его разливался в алом пламени. Как роса сияет на поле, осребренная светилом дня, так сердечная чувствительность в масле глаз его светилася. Стоя с видом милой скромности пред любезной незнакомкою, тихим и дрожащим голосом он красавице ответствует: «Дар волшебницы любезныя мил и дорог моему сердцу; я ему обязан счастием видеть ясный свет очей твоих». Взором нежным, выразительным он сказал гораздо более.

Тут красавица приметила, что одежда полотняная не темница для красот ее; что любезный рыцарь юноша; догадаться мог легохонько, где под нею что таилося… Так седый туман, волнуяся над долиною зеленою, не совсем скрывает холмики, посреди ее цветущие; глаз внимательного странника сквозь волнение туманное видит их вершинки круглые.

Незнакомка взор потупила — закраснелася, как маков цвет, и взялась рукою белою за доспехи богатырские. Рыцарь понял, что красавице без свидетелей желается нарядиться юным витязем. Он из ставки вышел бережно, посмотрел на небо синее, прислонился к вязу гибкому, бросил шлем пернатый на землю и рукою подпер голову. Что он думал, мы не скажем вдруг; но в глазах его задумчивость точно так изображалася, как в ручье густое облако; томный вздох из сердца вылетел. Конь его, товарищ верный друг, видя рыцаря, бежит к нему; ржет и прыгает вокруг Ильи, поднимая гриву белую, извивая хвост изгибистый. Но герой наш нечувствителен к ласкам, к радости товарища, своего коня надежного; он стоит, молчит и думает. Долго ль, долго ль думать Муромцу? Нет, не долго: раскрываются полы светло-голубой ставки, и глазам его является незнакомка в виде рыцаря. Шлем пернатый развевается над ее челом возвышенным. Героиня подпирается копием с булатным острием; меч блистает на бедре ее.

В ту минуту солнце красное воссияло ярче прежнего, и лучи его с любовию пролилися на красавицу.

С кроткой, нежною улыбкою смотрит милая на витязя и движеньем глаз лазоревых говорит ему: «Мы можем сесть на траве благоухающей, под сенистыми кусточками». Рыцарь скоро приближается и садится с героинею на траве благоухающей, под сенистыми кусточками. Две минуты продолжается их глубокое молчание; в третью чудо совершается… (Продолжение впредь)

ilya-muromec

Илья Муромец

Любезные душе чувствительной и нежной, Богини дружества, утехи безмятежной! Вы, кои в томну грудь — под мраком черных туч Ужасныя грозы, носящейся над нами В юдоли жизни сей, — лиете светлый луч От взора своего и белыми руками, С улыбкой на устах, сушите реки слез, Текущие из глаз, печалью отягченных! Богини кроткие, любимицы небес, Подруги нежных муз и всех красот нетленных! Вы, кои в миртовых и розовых венках, Обнявшись, ходите по рощам и долинам, По бархатным лугам, фиалкам и ясминам, Цветущий образ свой являете в ручьях, Приветствуете нимф, в источниках живущих, И мирных пастухов, красу весны поющих! О вы, которых вся земля боготворит И счастливый мудрец и дикий свято чтит; Которым вместо жертв и вместо фимиама Приносятся сердца; которым вместо храма Пространный служит мир; без коих красота Не может нас пленять, и самая Природа Была бы без души, печальна и пуста; Без коих жизнь мертва, не сладостна свобода, Не ясен солнца свет и сердцу нет отрад; Которых прелести божественный Сократ Искусною рукой на мраморе представил И новый Теокрит на стройной лире славил! Богини милые! благословите сей Свободный плод моих часов уединенных, Природе, тишине и музам посвященных! Вручаю вам его, сей дар души моей. С улыбкою любви, небесные, примите, Что вам дарит любовь; улыбкой освятите Сплетенный мной венок из белых тубероз, Из свежих ландышей, из юных алых роз: Для вас одних сплетен он чистою рукою. Но, ах! на нем слеза… Простите мне ее: Я друга потерял!.. Пред вами ль грусть сокрою, Прискорбие души, уныние мое? Ах, нет! от вас я жду, любезных, утешенья, Луча во мрачности и в горе услажденья!.. Примите малый дар — клянуся вас любить, Богини милые, доколе буду жить!

prinoshenie-graciyam

Любезные душе чувствительной и нежной,
Богини дружества, утехи безмятежной!
Вы, кои в томну грудь — под мраком черных туч
Ужасныя грозы, носящейся над нами
В юдоли жизни сей, — лиете светлый луч
От взора своего и белыми руками,
С улыбкой на устах, сушите реки слез,
Текущие из глаз, печалью отягченных!
Богини кроткие, любимицы небес,
Подруги нежных муз и всех красот нетленных!
Вы, кои в миртовых и розовых венках,
Обнявшись, ходите по рощам и долинам,
По бархатным лугам, фиалкам и ясминам,
Цветущий образ свой являете в ручьях,
Приветствуете нимф, в источниках живущих,
И мирных пастухов, красу весны поющих!
О вы, которых вся земля боготворит
И счастливый мудрец и дикий свято чтит;
Которым вместо жертв и вместо фимиама
Приносятся сердца; которым вместо храма
Пространный служит мир; без коих красота
Не может нас пленять, и самая Природа
Была бы без души, печальна и пуста;
Без коих жизнь мертва, не сладостна свобода,
Не ясен солнца свет и сердцу нет отрад;
Которых прелести божественный Сократ
Искусною рукой на мраморе представил
И новый Теокрит на стройной лире славил!
Богини милые! благословите сей
Свободный плод моих часов уединенных,
Природе, тишине и музам посвященных!
Вручаю вам его, сей дар души моей.
С улыбкою любви, небесные, примите,
Что вам дарит любовь; улыбкой освятите
Сплетенный мной венок из белых тубероз,
Из свежих ландышей, из юных алых роз:
Для вас одних сплетен он чистою рукою.
Но, ах! на нем слеза… Простите мне ее:
Я друга потерял!.. Пред вами ль грусть сокрою,
Прискорбие души, уныние мое?
Ах, нет! от вас я жду, любезных, утешенья,
Луча во мрачности и в горе услажденья!..
Примите малый дар — клянуся вас любить,
Богини милые, доколе буду жить!

Приношение грациям

Что может быть тебя святее, О Милость, дщерь благих небес? Что краше в мире, что милее? Кто может без сердечных слез, Без радости и восхищенья, Без сладкого в крови волненья Взирать на прелести твои?

Какая ночь не озарится От солнечных твоих очей? Какой мятеж не укротится Одной улыбкою твоей? Речешь — и громы онемеют; Где ступишь, там цветы алеют И с неба льется благодать.

Любовь твои стопы лобзает И нежной Матерью зовет; Любовь тебя на трон венчает И скиптр в десницу подает. Текут, текут земные роды, Как с гор высоких быстры воды, Под сень державы твоея.

Блажен, блажен народ, живущий В пространной области твоей! Блажен певец, тебя поющий В жару, в огне души своей! Доколе Милостию будешь, Доколе права не забудешь, С которым человек рожден;

Доколе гражданин довольный Без страха может засыпать И дети — подданные вольны По мыслям жизнь располагать, Везде Природой наслаждаться, Везде наукой украшаться И славить прелести твои;

Доколе злоба, дщерь Тифона, Пребудет в мрак удалена От светло-золотого трона; Доколе правда не страшна И чистый сердцем не боится В своих желаниях открыться Тебе, владычице души;

Доколе всем даешь свободу И света не темнишь в умах; Пока доверенность к народу Видна во всех твоих делах, — Дотоле будешь свято чтима, От подданных боготворима И славима из рода в род.

Спокойствие твоей державы Ничто не может возмутить; Для чад твоих нет большей славы, Как верность к Матери хранить. Там трон вовек не потрясется, Где он любовию брежется И где на троне — ты сидишь.

k-milosti

Что может быть тебя святее,
О Милость, дщерь благих небес?
Что краше в мире, что милее?
Кто может без сердечных слез,
Без радости и восхищенья,
Без сладкого в крови волненья
Взирать на прелести твои?

Какая ночь не озарится
От солнечных твоих очей?
Какой мятеж не укротится
Одной улыбкою твоей?
Речешь — и громы онемеют;
Где ступишь, там цветы алеют
И с неба льется благодать.

Любовь твои стопы лобзает
И нежной Матерью зовет;
Любовь тебя на трон венчает
И скиптр в десницу подает.
Текут, текут земные роды,
Как с гор высоких быстры воды,
Под сень державы твоея.

Блажен, блажен народ, живущий
В пространной области твоей!
Блажен певец, тебя поющий
В жару, в огне души своей!
Доколе Милостию будешь,
Доколе права не забудешь,
С которым человек рожден;

Доколе гражданин довольный
Без страха может засыпать
И дети — подданные вольны
По мыслям жизнь располагать,
Везде Природой наслаждаться,
Везде наукой украшаться
И славить прелести твои;

Доколе злоба, дщерь Тифона,
Пребудет в мрак удалена
От светло-золотого трона;
Доколе правда не страшна
И чистый сердцем не боится
В своих желаниях открыться
Тебе, владычице души;

Доколе всем даешь свободу
И света не темнишь в умах;
Пока доверенность к народу
Видна во всех твоих делах,—
Дотоле будешь свято чтима,
От подданных боготворима
И славима из рода в род.

Спокойствие твоей державы
Ничто не может возмутить;
Для чад твоих нет большей славы,
Как верность к Матери хранить.
Там трон вовек не потрясется,
Где он любовию брежется
И где на троне — ты сидишь.

К милости

Хотел я не любить: что ж делаю? люблю! Любя терзаюся, крушу себя, гублю… Но пользы нет в слезах; слезами я не смою Того, что злой судьбе железною рукою Угодно было начертать: «Кокеткам торговать сердцами, Мужьям ходить с рогами, А Плаксе (то есть мне) бранить любовь словами, Но сердцем обожать — ввек, ввек!» Увы! слаб бедный человек!

klyatva-i-prestuplenie

Хотел я не любить: что ж делаю? люблю!
Любя терзаюся, крушу себя, гублю…
Но пользы нет в слезах; слезами я не смою
Того, что злой судьбе железною рукою
Угодно было начертать:
«Кокеткам торговать сердцами,
Мужьям ходить с рогами,
А Плаксе (то есть мне) бранить любовь словами,
Но сердцем обожать — ввек, ввек!»
Увы! слаб бедный человек!

Клятва и преступление

Одна нежная мать просила меня сочинить надгробную надпись для умершей двулетней дочери ее. Я предложил ей на выбор следующие пять эпитафий; она выбрала последнюю и приказала вырезать ее на гробе.

Небесная душа на небо возвратилась, К источнику всего, в объятия отца. Пороком здесь она еще не омрачилась; Невинностью своей пленяла все сердца.

И на земле она, как ангел, улыбалась: Что ж там, на небесах?

В объятиях земли покойся, милый прах! Небесная душа, ликуй на небесах!

Едва блеснула в ней небесная душа, И к солнцу всех миров поспешно возвратилась.

Покойся, милый прах, до радостного утра!

epitafii

[I]Одна нежная мать просила меня сочинить надгробную
надпись для умершей двулетней дочери ее.
Я предложил ей на выбор следующие пять эпитафий;
она выбрала последнюю и приказала вырезать ее на гробе.[/I]

[B]1[/B]

Небесная душа на небо возвратилась,
К источнику всего, в объятия отца.
Пороком здесь она еще не омрачилась;
Невинностью своей пленяла все сердца.

[B]2[/B]

И на земле она, как ангел, улыбалась:
Что ж там, на небесах?

[B]3[/B]

В объятиях земли покойся, милый прах!
Небесная душа, ликуй на небесах!

[B]4[/B]

Едва блеснула в ней небесная душа,
И к солнцу всех миров поспешно возвратилась.

[B]5[/B]

Покойся, милый прах, до радостного утра!

Эпитафии

Господь Природы, — бесконечный, Миров бесчисленных творец, Источник бытия всевечный, Отец чувствительных сердец —

Всего, что жизнь в себе питает, Что видит славу, блеск небес, Улыбкой радость изъявляет И в скорби льет потоки слез!

От века сам в себе живущий, Держащий всё в руках своих; Нигде не зримый, всюду сущий — В странах эфирных и земных!

Блаженство, свет, душа вселенной, Святый, премудрый, дивный бог! Кто — сердцем, чувством одаренный — Тебя назвать мечтою мог? Тебя?.. И страшным громом неба Сей изверг в прах не обращен? Огнем пылающего Феба Сей злобный смертный не сожжен?

Но ты велик! но ты не знаешь, Как мстить, наказывать врагов: Они ничто — ты их прощаешь; Ты зришь в врагах — своих сынов

И льешь на них дары благие; Щадишь безумцев жалких кровь. Исчезнет тьма в умах, и злые Твою почувствуют любовь.

Любовь!.. и с кротким удивленьем — В минуту славы, торжества, — С живым сердечным восхищеньем Падут пред троном божества;

Обнимут руку всеблагую, Отцем простертую к сынам; Восхвалят милость пресвятую — Рекут: «Есть бог! Мир — божий храм!»

pesn-bozhestvu

Господь Природы, — бесконечный,
Миров бесчисленных творец,
Источник бытия всевечный,
Отец чувствительных сердец —

Всего, что жизнь в себе питает,
Что видит славу, блеск небес,
Улыбкой радость изъявляет
И в скорби льет потоки слез!

От века сам в себе живущий,
Держащий всё в руках своих;
Нигде не зримый, всюду сущий —
В странах эфирных и земных!

Блаженство, свет, душа вселенной,
Святый, премудрый, дивный бог!
Кто — сердцем, чувством одаренный —
Тебя назвать мечтою мог?
Тебя?.. И страшным громом неба
Сей изверг в прах не обращен?
Огнем пылающего Феба
Сей злобный смертный не сожжен?

Но ты велик! но ты не знаешь,
Как мстить, наказывать врагов:
Они ничто — ты их прощаешь;
Ты зришь в врагах — своих сынов

И льешь на них дары благие;
Щадишь безумцев жалких кровь.
Исчезнет тьма в умах, и злые
Твою почувствуют любовь.

Любовь!.. и с кротким удивленьем —
В минуту славы, торжества, —
С живым сердечным восхищеньем
Падут пред троном божества;

Обнимут руку всеблагую,
Отцем простертую к сынам;
Восхвалят милость пресвятую —
Рекут: «Есть бог! Мир — божий храм!»

Песнь Божеству

Не сон ли жизнь и здешний свет? Но тот, кто видит сон, — живет.

ne-son-li-zhizn-i-zdeshnii-svet

Не сон ли жизнь и здешний свет?
Но тот, кто видит сон, — живет.

Не сон ли жизнь и здешний свет

В повести «Наталья, боярская дочь» Николай Карамзин изобразил быт и нравы Руси допетровского времени. Наталья — дочь боярина Матвея — живет по правилам «Домостроя». Но несмотря на однообразную жизнь и строгое воспитание, она не теряет мечтательности, любви к миру и к близким. Однажды в церкви она встречает молодого человека Алексея, в которого влюбляется — и молодые убегают вдвоем и тайно венчаются.

natalya-boyarskaya-doch

literature

Литература

tale

Повести

В повести «Наталья, боярская дочь» Николай Карамзин изобразил быт и нравы Руси допетровского времени. 
Наталья — дочь боярина Матвея — живет по правилам «Домостроя». Но несмотря на однообразную жизнь и строгое воспитание, она не теряет мечтательности, любви к миру и к близким. Однажды в церкви она встречает молодого человека Алексея, в которого влюбляется - и молодые убегают вдвоем и тайно венчаются.  


Наталья, боярская дочь

«Наталья, боярская дочь» — читайте и скачивайте книгу (epub) онлайн бесплатно и без регистрации, автор Николай Карамзин. Читать аннотацию книги и историю написания произведения на портале «Культура.РФ».