aleksandr-pushkin

Александр Пушкин

skazka-o-medvedikhe

Сказка о медведихе

marya-shoning

Марья Шонинг

o-narodnom-vospitanii

О народном воспитании

tazit

Тазит

kirdzhali

Кирджали

poltava

Полтава

cygany

Цыганы

gavriiliada

Гавриилиада

lirika

Лирика

romany-i-povesti

Романы и повести

sceny-rycarskikh-vremen

Сцены рыцарских времен

Возможно ль? Вместо роз, Амуром насажденных, Тюльпанов, гордо наклоненных, Душистых ландышей, ясминов и лилей, Которых ты всегда любила И прежде всякий день носила На мраморной груди твоей, — Возможно ль, милая Климена, Какая странная во вкусе перемена!.. Ты любишь обонять не утренний цветок, А вредную траву зелену, Искусством превращенну В пушистый порошок! Пускай уже седой профессор Геттингена, На старой кафедре согнувшися дугой, Вперив в латинщину глубокий разум свой, Раскашлявшись, табак толченый Пихает в длинный нос иссохшею рукой; Пускай младой драгун усатый Поутру, сидя у окна, С остатком утреннего сна, Из трубки пенковой дым гонит сероватый; Пускай красавица шестидесяти лет, У граций в отпуску и у любви в отставке, Которой держится вся прелесть на подставке, Которой без морщин на теле места нет, Злословит, молится, зевает И с верным табаком печали забывает, — А ты, прелестная!., но если уж табак Так нравится тебе — о пыл воображенья! — Ах! если, превращенный в прах, И в табакерке, в заточенье, Я в персты нежные твои попасться мог, Тогда б в сердечном восхищенье Рассыпался на грудь под шелковый платок И даже… может быть… Но что! мечта пустая. Не будет этого никак. Судьба завистливая, злая! Ах, отчего я не табак!..

krasavice-kotoraya-nyukhala-tabak

Возможно ль? Вместо роз, Амуром насажденных,
Тюльпанов, гордо наклоненных,
Душистых ландышей, ясминов и лилей,
Которых ты всегда любила
И прежде всякий день носила
На мраморной груди твоей,—
Возможно ль, милая Климена,
Какая странная во вкусе перемена!..
Ты любишь обонять не утренний цветок,
А вредную траву зелену,
Искусством превращенну
В пушистый порошок!
Пускай уже седой профессор Геттингена,
На старой кафедре согнувшися дугой,
Вперив в латинщину глубокий разум свой,
Раскашлявшись, табак толченый
Пихает в длинный нос иссохшею рукой;
Пускай младой драгун усатый
Поутру, сидя у окна,
С остатком утреннего сна,
Из трубки пенковой дым гонит сероватый;
Пускай красавица шестидесяти лет,
У граций в отпуску и у любви в отставке,
Которой держится вся прелесть на подставке,
Которой без морщин на теле места нет,
Злословит, молится, зевает
И с верным табаком печали забывает,—
А ты, прелестная!., но если уж табак
Так нравится тебе — о пыл воображенья! —
Ах! если, превращенный в прах,
И в табакерке, в заточенье,
Я в персты нежные твои попасться мог,
Тогда б в сердечном восхищенье
Рассыпался на грудь под шелковый платок
И даже… может быть… Но что! мечта пустая.
Не будет этого никак.
Судьба завистливая, злая!
Ах, отчего я не табак!..

Красавице, которая нюхала табак

Под хладом старости угрюмо угасал Единый из седых орлов Екатерины. В крылах отяжелев, он небо забывал И Пинда острые вершины.

В то время ты вставал: твой луч его согрел, Он поднял к небесам и крылья и зеницы И с шумной радостью взыграл и полетел Во сретенье твоей денницы.

Мордвинов, не вотще Петров тебя любил, Тобой гордится он и на брегах Коцита: Ты лиру оправдал, ты ввек не изменил Надеждам вещего пиита.

Как славно ты сдержал пророчество его! Сияя доблестью, и славой, и наукой, В советах недвижим у места своего, Стоишь ты, новый Долгорукой.

Так, в пенистый поток с вершины гор скатясь, Стоит седой утес, вотще брега трепещут, Вотще грохочет гром и волны, вкруг мутясь, И увиваются и плещут.

Один, на рамена поднявши мощный труд, Ты зорко бодрствуешь над царскою казною, Вдовицы бедный лепт и дань сибирских руд Равно священны пред тобою.

mordvinovu

Под хладом старости угрюмо угасал
Единый из седых орлов Екатерины.
В крылах отяжелев, он небо забывал
И Пинда острые вершины.

В то время ты вставал: твой луч его согрел,
Он поднял к небесам и крылья и зеницы
И с шумной радостью взыграл и полетел
Во сретенье твоей денницы.

Мордвинов, не вотще Петров тебя любил,
Тобой гордится он и на брегах Коцита:
Ты лиру оправдал, ты ввек не изменил
Надеждам вещего пиита.

Как славно ты сдержал пророчество его!
Сияя доблестью, и славой, и наукой,
В советах недвижим у места своего,
Стоишь ты, новый Долгорукой.

Так, в пенистый поток с вершины гор скатясь,
Стоит седой утес, вотще брега трепещут,
Вотще грохочет гром и волны, вкруг мутясь,
И увиваются и плещут.

Один, на рамена поднявши мощный труд,
Ты зорко бодрствуешь над царскою казною,
Вдовицы бедный лепт и дань сибирских руд
Равно священны пред тобою.

Мордвинову

Послушай, муз невинных Лукавый духовник: Жилец полей пустынных, Поэтов грешный лик Умножил я собою, И я главой поник Пред милою мечтою; Мой дядюшка-поэт На то мне дал совет И с музами сосватал. Сначала я шалил, Шутя стихи кроил, А там их напечатал, И вот теперь я брат Бестолкову пустому, Тому, сему, другому, Да я ж и виноват!

Спасибо за посланье — Но что мне пользы в том? На грешника потом Ведь станут в посмеянье Указывать перстом! Изменник! с Аполлоном Ты, видно, заодно; А мне прослыть Прадоном Отныне суждено. Везде беды застану! Увы мне, метроману, Куда сокроюсь я? Предатели-друзья Невинное творенье Украдкой в город шлют И плод уединенья Тисненью предают, — Бумагу убивают! Поэта окружают С улыбкой остряки. «Ах, сударь! мне сказали, Вы пишите стишки; Увидеть их нельзя ли? Вы в них изображали, Конечно, ручейки, Конечно, василечек, Иль тихий ветерочек, И рощи, и цветки…»

О Дельвиг! начертали Мне музы мой удел; Но ты ль мои печали Умножить захотел? В объятиях Морфея Беспечный дух лелея, Еще хоть год один Позволь мне полениться И негой насладиться, — Я, право, неги сын! А там, хоть нет охоты, Но придут уж заботы Со всех ко мне сторон: И буду принужден С журналами сражаться, С газетой торговаться, С Графовым восхищаться… Помилуй, Аполлон!

k-delvigu

Послушай, муз невинных
Лукавый духовник:
Жилец полей пустынных,
Поэтов грешный лик
Умножил я собою,
И я главой поник
Пред милою мечтою;
Мой дядюшка-поэт
На то мне дал совет
И с музами сосватал.
Сначала я шалил,
Шутя стихи кроил,
А там их напечатал,
И вот теперь я брат
Бестолкову пустому,
Тому, сему, другому,
Да я ж и виноват!

Спасибо за посланье —
Но что мне пользы в том?
На грешника потом
Ведь станут в посмеянье
Указывать перстом!
Изменник! с Аполлоном
Ты, видно, заодно;
А мне прослыть Прадоном
Отныне суждено.
Везде беды застану!
Увы мне, метроману,
Куда сокроюсь я?
Предатели-друзья
Невинное творенье
Украдкой в город шлют
И плод уединенья
Тисненью предают,—
Бумагу убивают!
Поэта окружают
С улыбкой остряки.
«Ах, сударь! мне сказали,
Вы пишите стишки;
Увидеть их нельзя ли?
Вы в них изображали,
Конечно, ручейки,
Конечно, василечек,
Иль тихий ветерочек,
И рощи, и цветки...»

О Дельвиг! начертали
Мне музы мой удел;
Но ты ль мои печали
Умножить захотел?
В объятиях Морфея
Беспечный дух лелея,
Еще хоть год один
Позволь мне полениться
И негой насладиться,—
Я, право, неги сын!
А там, хоть нет охоты,
Но придут уж заботы
Со всех ко мне сторон:
И буду принужден
С журналами сражаться,
С газетой торговаться,
С Графовым восхищаться...
Помилуй, Аполлон!

К Дельвигу

О нет, мне жизнь не надоела, Я жить люблю, я жить хочу, Душа не вовсе охладела, Утратя молодость свою. Еще хранятся наслажденья Для любопытства моего, Для милых снов воображенья, Для чувств. . . . . . . всего.1827–1836 гг.

o-net-mne-zhizn-ne-nadoela

О нет, мне жизнь не надоела,
Я жить люблю, я жить хочу,
Душа не вовсе охладела,
Утратя молодость свою.
Еще хранятся наслажденья
Для любопытства моего,
Для милых снов воображенья,
Для чувств . . . . . . . всего.1827-1836 гг.

О нет, мне жизнь не надоела…

Я ехал в дальние края; Не шумных жаждал я, Искал не злата, не честей, В пыли средь копий и мечей.

Желал я душу освежить, Бывалой жизнию пожить В забвенье сладком близ друзей Минувшей юности моей.

ya-ekhal-v-dalnie-kraya

Я ехал в дальние края;
Не шумных жаждал я,
Искал не злата, не честей,
В пыли средь копий и мечей.

Желал я душу освежить,
Бывалой жизнию пожить
В забвенье сладком близ друзей
Минувшей юности моей.

Я ехал в дальние края

Покров, упитанный язвительною кровью, Кентавра мстящий дар, ревнивою любовью Алкиду передан. Алкид его приял. В божественной крови яд быстрый побежал. Се — ярый мученик, в ночи скитаясь, воет; Стопами тяжкими вершину Эты роет; Гнет, ломит древеса; исторженные пни Высоко громоздит; его рукой они В костер навалены; он их зажег; он всходит; Недвижим на костре он в небо взор возводит; Под мышцей палица; в ногах немейский лев Разостлан. Дунул ветр; поднялся свист и рев; Треща горит костер; и вскоре пламя, воя, Уносит к небесам бессмертный дух героя.

iz-shene

Покров, упитанный язвительною кровью,
Кентавра мстящий дар, ревнивою любовью
Алкиду передан. Алкид его приял.
В божественной крови яд быстрый побежал.
Се — ярый мученик, в ночи скитаясь, воет;
Стопами тяжкими вершину Эты роет;
Гнет, ломит древеса; исторженные пни
Высоко громоздит; его рукой они
В костер навалены; он их зажег; он всходит;
Недвижим на костре он в небо взор возводит;
Под мышцей палица; в ногах немейский лев
Разостлан. Дунул ветр; поднялся свист и рев;
Треща горит костер; и вскоре пламя, воя,
Уносит к небесам бессмертный дух героя.

Из Шенье

В одном из городов Италии счастливой Когда-то властвовал предобрый, старый Дук, Народа своего отец чадолюбивый, Друг мира, истины, художеств и наук. Но власть верховная не терпит слабых рук, А доброте своей он слишком предавался. Народ любил его и вовсе не боялся. В суде его дремал карающий закон, Как дряхлый зверь уже к ловитве неспособный. Дук это чувствовал в душе своей незлобной И часто сетовал. Сам ясно видел он, Что хуже дедушек с дня на день были внуки, Что грудь кормилицы ребенок уж кусал, Что правосудие сидело сложа руки И по носу его ленивый не щелкал.

Нередко добрый Дук, раскаяньем смущенный, Хотел восстановить порядок упущенный; Но как? Зло явное, терпимое давно, Молчанием суда уже дозволено, И вдруг его казнить совсем несправедливо И странно было бы — тому же особливо, Кто первый сам его потворством ободрял. Что делать? долго Дук терпел и размышлял; Размыслив наконец, решился он на время Предать иным рукам верховной власти бремя, Чтоб новый властелин расправой новой мог Порядок вдруг завесть и был бы крут и строг.

Был некто Анджело, муж опытный, не новый В искусстве властвовать, обычаем суровый, Бледнеющий в трудах, ученье и посте, За нравы строгие прославленный везде, Стеснивший весь себя оградою законной, С нахмуренным лицом и с волей непреклонной; Его-то старый Дук наместником нарек, И в ужас ополчил, и милостью облек, Неограниченны права ему вручая. А сам, докучного вниманья избегая, С народом не простясь, incognito, один Пустился странствовать, как древний паладин.

Лишь только Анджело вступил во управленье, И все тотчас другим порядком потекло, Пружины ржавые опять пришли в движенье, Законы поднялись, хватая в когти зло, На полных площадях, безмолвных от боязни, По пятницам пошли разыгрываться казни. И ухо стал себе почесывать народ И говорить: «Эхе! да этот уж не тот».

Между законами забытыми в ту пору Жестокий был один: закон сей изрекал Прелюбодею смерть. Такого приговору В том городе никто не помнил, не слыхал. Угрюмый Анджело в громаде уложенья Открыл его — и в страх повесам городским Опять его на свет пустил для исполненья, Сурово говоря помощникам своим: «Пора нам зло пугнуть. В балованном народе Преобратилися привычки уж в права И шмыгают кругом закона на свободе, Как мыши около зевающего льва. Закон не должен быть пужало из тряпицы, На коем наконец уже садятся птицы».

Так Анджело на всех навел невольно дрожь, Роптали вообще, смеялась молодежь И в шутках строгого вельможи не щадила, Меж тем как ветрено над бездною скользила, И первый под топор беспечной головой Попался Клавдио, патриций молодой. В надежде всю беду со временем исправить И не любовницу, супругу в свет представить, Джюльету нежную успел он обольстить И к таинствам любви безбрачной преклонить. Но их последствия к несчастью явны стали; Младых любовников свидетели застали, Ославили в суде взаимный их позор, И юноше прочли законный приговор.

Несчастный, выслушав жестокое решенье, С поникшей головой обратно шел в тюрьму, Невольно каждому внушая сожаленье И горько сетуя. Навстречу вдруг ему Попался Луцио, гуляка беззаботный, Повеса, вздорный враль, но малый доброхотный. «Друг, — молвил Клавдио, — молю! не откажи: Сходи ты в монастырь к сестре моей. Скажи, Что должен я на смерть идти; чтоб поспешила Она спасти меня, друзей бы упросила, Иль даже бы пошла к наместнику сама. В ней много, Луцио, искусства и ума, Бог дал ее речам уверчивость и сладость, К тому ж и без речей рыдающая младость Мягчит сердца людей». — «Изволь! поговорю», — Гуляка отвечал, и сам к монастырю Тотчас отправился.

Младая Изабела В то время с важною монахиней сидела. Постричься через день она должна была И разговор о том со старицей вела. Вдруг Луцио звонит и входит. У решетки Его приветствует, перебирая четки, Полузатворница: «Кого угодно вам?» — Девица (и судя по розовым щекам, Уверен я, что вы девица в самом деле), Нельзя ли доложить прекрасной Изабеле, Что к ней меня прислал ее несчастный брат? «Несчастный?.. почему? что с ним? скажите смело: Я Клавдио сестра». — Нет, право? очень рад. Он кланяется вам сердечно. Вот в чем дело: Ваш брат в тюрьме. — «За что?» — За то, за что бы я Благодарил его, красавица моя, И не было б ему иного наказанья, — (Тут он в подробные пустился описанья, Немного жесткие своею наготой Для девственных ушей отшельницы младой, Но со вниманием все выслушала дева Без приторных причуд стыдливости и гнева. Она чиста была душою как эфир. Ее смутить не мог неведомый ей мир Своею суетой и праздными речами.) — Теперь, — примолвил он, — осталось лишь мольбами Вам тронуть Анджело, и вот о чем просил Вас братец. — «Боже мой, — девица отвечала, — Когда б от слов моих я пользы ожидала!.. Но сомневаюся; во мне не станет сил…» — Сомненья нам враги, — тот с жаром возразил, — Нас неудачею предатели стращают И благо верное достать не допущают. Ступайте к Анджело, и знайте от меня, Что если девица, колена преклоня Перед мужчиною, и просит и рыдает, Как бог он все дает, чего ни пожелает.

Девица, отпросясь у матери честной, С усердным Луцио к вельможе поспешила И, на колена встав, смиренною мольбой За брата своего наместника молила. «Девица, — отвечал суровый человек, — Спасти его нельзя; твой брат свой отжил век; Он должен умереть». Заплакав, Изабела Склонилась перед ним и прочь идти хотела, Но добрый Луцио девицу удержал. «Не отступайтесь так, — он тихо ей сказал, — Просите вновь его; бросайтесь на колени, Хватайтеся за плащ, рыдайте; слезы, пени, Все средства женского искусства вы должны Теперь употребить. Вы слишком холодны, Как будто речь идет меж вами про иголку. Конечно, если так, не будет, верно, толку. Не отставайте же! еще!»

Она опять Усердною мольбой стыдливо умолять Жестокосердого блюстителя закона. «Поверь мне, — говорит, — ни царская корона, Ни меч наместника, ни бархат судии, Ни полководца жезл — все почести сии — Земных властителей ничто не украшает, Как милосердие. Оно их возвышает. Когда б во власть твою мой брат был облечен, А ты был Клавдио, ты мог бы пасть, как он, Но брат бы не был строг, как ты».

Ее укором Смущен был Анджело. Сверкая мрачным взором, «Оставь меня, прошу», — сказал он тихо ей. Но дева скромная и жарче и смелей Была час от часу. «Подумай, — говорила, — Подумай, если тот, чья праведная сила Прощает и целит, судил бы грешных нас Без милосердия; скажи: что было б с нами? Подумай — и любви услышишь в сердце глас, И милость нежная твоими дхнет устами, И новый человек ты будешь».

Он в ответ: «Поди; твои мольбы пустая слов утрата. Не я, закон казнит. Спасти нельзя мне брата, И завтра он умрет».

Как завтра! что? нет, нет. Он не готов еще, казнить его не можно… Ужели господу пошлем неосторожно Мы жертву наскоро. Мы даже и цыплят Не бьем до времени. Так скоро не казнят. Спаси, спаси его: подумай в самом деле, Ты знаешь, государь, несчастный осужден За преступление, которое доселе Прощалось каждому; постраждет первый он.

Закон не умирал, но был лишь в усыпленье, Теперь проснулся он.

Нельзя. Потворствовать греху есть то же преступленье, Карая одного, спасаю многих я.

Ты ль первый изречешь сей приговор ужасный? И первой жертвою мой будет брат несчастный. Нет, нет! будь милостив. Ужель душа твоя Совсем безвинная? спросись у ней: ужели И мысли грешные в ней отроду не тлели?

Невольно он вздрогнул, поникнул головой И прочь идти хотел. Она: «Постой, постои! Послушай, воротись. Великими дарами Я задарю тебя… прими мои дары, Они не суетны, но честны и добры, И будешь ими ты делиться с небесами: Я одарю тебя молитвами души Пред утренней зарей, в полунощной тиши, Молитвами любви, смирения и мира, Молитвами святых, угодных небу дев, В уединении умерших уж для мира, Живых для господа». Смущен и присмирев, Он ей свидание на завтра назначает И в отдаленные покои поспешает.

День целый Анджело, безмолвный и угрюмый, Сидел, уединясь, объят одною думой, Одним желанием; всю ночь не тронул сон Усталых вежд его. «Что ж это? — мыслит он, — Ужель ее люблю, когда хочу так сильно Услышать вновь ее и взор мой усладить Девичьей прелестью? По ней грустит умильно Душа… или когда святого уловить Захочет бес, тогда приманкою святою И манит он на крюк? Нескромной красотою Я не был отроду к соблазнам увлечен, И чистой девою теперь я побежден. Влюбленный человек доселе мне казался Смешным, и я его безумству удивлялся. А ныне!..»

Размышлять, молиться хочет он, Но мыслит, молится рассеянно. Словами Он небу говорит, а волей и мечтами Стремится к ней одной. В унынье погружен, Устами праздными жевал он имя бога, А в сердце грех кипел. Душевная тревога Его осилила. Правленье для него, Как дельная, давно затверженная книга, Несносным сделалось. Скучал он; как от ига, Отречься был готов от сана своего; А важность мудрую, которой столь гордился, Которой весь народ бессмысленно дивился, Ценил он ни во что и сравнивал с пером, Носимым в воздухе летучим ветерком… Поутру к Анджело явилась Изабела И странный разговор с наместником имела.

Волю я твою пришла узнать.

Ах, если бы ее могла ты угадать!.. Твой брат не должен жить… а мог бы.

andzhelo

Анджело

Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея. Феб, увидев ее, страстию к ней воспылал. Нимфа плод понесла восторгов влюбленного бога; Меж говорливых наяд, мучась, она родила Милую дочь. Ее прияла сама Мнемозина. Резвая дева росла в хоре богинь-аонид, Матери чуткой подобна, послушна памяти строгой, Музам мила; на земле Рифмой зовется она.

rifma

Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея.
Феб, увидев ее, страстию к ней воспылал.
Нимфа плод понесла восторгов влюбленного бога;
Меж говорливых наяд, мучась, она родила
Милую дочь. Ее прияла сама Мнемозина.
Резвая дева росла в хоре богинь-аонид,
Матери чуткой подобна, послушна памяти строгой,
Музам мила; на земле Рифмой зовется она.

Рифма

Зиновий (Богдан) Хмельницкий, сын Чигиринского сотника, воспитывался в Киеве и кончил учение у иезуитов, в польском городе Ярославце. В истории он становится известен с 1620 года. В сражении при Цецоре турки взяли его в плен и держали в неволе два года. По возвращении своем Хмельницкий служил в войске польском; потом несколько лет жил в селении Субботове, в покое. Чигиринский подстароста Чаплицкий, захватив селение, похитил у него подругу и высек плетьми малолетнего его сына. Хмельницкий поехал в Варшаву, жаловался, но не нашел управы. Тогда он поклялся отомстить всем полякам. В 1647 году в Малороссии вспыхнуло возмущение, — Хмельницкий принял в нем деятельное участие, поощрял недовольных и умножал толпы их. Дошло до явной войны. Хмельницкий выбран был гетманом. Он вошел в связи с крымцами, призвал их на помощь и с лишком четыре года противостоял полякам. Примечательны сражения: на Желтой Воде, под Корсуном и при Берестечке. В 1651 году прекратились раздоры. Поляки заключили с малороссиянами и запорожским войском мирный договор под Белою Церковию; но, несмотря на сие, не упускали случая оскорблять их. Сии притеснения заставили Хмельницкого просить российского государя о принятии его с войском в подданство (1654 г.). Он умер в Чигирине 15 августа 1657 года. За освобождение отчизны его прозвали Богданом, т. е. богом дарованным избавителем.Средь мрачной и сырой темницы, Куда украдкой проникал, Скользя по сводам, луч денницы И ужас места озарял, — В цепях, и грозный и угрюмый, Лежал Хмельницкий на земле; В нем мрачные кипели думы И выражались на челе.Темницы мертвое молчанье 10 Ни стон, ни вздох не нарушал; Надежду мести и страданье Герой в груди своей питал. «Так, так, — он думал, — час настанет! Освобожденный от оков, Забытый узник бурей грянет На притеснителей врагов! Отмстит холодное презренье К священнейшим правам людей; Отмстит убийства и хищенье, 20 Бесчестье жен и дочерей! Позорные разрушит цепи И, рабства сокруша кумир, Вновь водворит в родные степи С святой свободой тихий мир.Покроет ржа врагов кольчуги, И прах их ветер разнесет, Застонут нежные супруги, И мать детей не обоймет. А ты, пришлец иноплеменный, 30 Тиран родной страны моей, Мучитель мой ожесточенный, Чаплицкий! трепещи, злодей! За кровь пролитую, за слезы И жен, и старцев, и сирот, За всё — и за сии железы Тебя мое отмщенье ждет!.. Но где о вольности мечтаю? Увы! в темнице дни влача, Свой век, быть может, окончаю 40 От рук презренных палача! И долго, может быть, стеная Под тяжким бременем оков, Хмельницкого страна родная Пребудет жертвою врагов!» Чела страдальца вид суровый Мрачнее стал от думы сей, И на заржавые оковы Упали слезы из очей.Вдруг слышит: загремели створы, 50 Со скрипом дверь отворена, — И входит, потупляя взоры, Младая, робкая жена. «Кто ты? — Хмельницкий изумленный Представшей незнакомке рек: — Оковы ль снять?.. о, час блаженный! О, если б этот час притек! Или, с жестокою душою, С презреньем хладным на очах. Ты не пришла ли надо мною 60 Ругаться, зря меня в цепях?» — «О нет! — приветно произносит, — В душе любви питая жар, Жена Чаплицкого приносит Тебе с рукой свободу в дар».«Жена Чаплицкого!» — «Мученье И вместе мужество твое Вдохнули в душу мне почтенье И сердце тронули мое: Я полюбила — и пылала 70 Из сих оков тебя извлечь; Я связь с тираном разорвала; Будь мой!» — «Я твой!» — «Прими свой меч!»«Мой меч! — Хмельницкий восклицает, — Жив бог!.. и ты погиб, злодей! Заря свободы засияет От блеска мстительных мечей!» Сребрила дол царица нощи, В брега волною Днепр плескал, Опенив удила, у рощи 80 Нетерпеливый конь стоял.Герой вскочил, веселья полный, Летит — и зрит поля отцов, И вкруг его, как моря волны, Рои толпятся Козаков. «Друзья! — он к храбрым восклицает, — За мной, чью грудь волнует месть, Кто рабству смерть предпочитает, Кому всего дороже честь! Сам бог поборник угнетенным! 90 Вожди — решительность и я! Навстречу ко врагам презренным, На Воды Желтые, друзья!» И вот сошлися два народа, И с яростью вступили в бой С тиранством бодрая свобода, Кипя отвагою младой.Сармат, и храбрый и надменный, Вотще упорствовать хотел; Вотще, разбитый, побежденный, 100 Бежал мечей и метких стрел. Преследуя, как ангел мщенья, Герой везде врагов сражал, И трупы их без погребенья Волкам в добычу разметал!.. И воцарилася свобода С тех пор в украинских степях, И стала с счастием народа Цвесть радость в селах и градах. И чтя послом небес желанным, 110 В замену всех наград и хвал, Вождя-героя — Богом данным Народа общий глас назвал.[1]

duma-xvi-bogdan-khmelnickii

Зиновий (Богдан) Хмельницкий, сын Чигиринского сотника, воспитывался в Киеве и кончил учение у иезуитов, в польском городе Ярославце. В истории он становится известен с 1620 года. В сражении при Цецоре турки взяли его в плен и держали в неволе два года. По возвращении своем Хмельницкий служил в войске польском; потом несколько лет жил в селении Субботове, в покое. Чигиринский подстароста Чаплицкий, захватив селение, похитил у него подругу и высек плетьми малолетнего его сына. Хмельницкий поехал в Варшаву, жаловался, но не нашел управы. Тогда он поклялся отомстить всем полякам. В 1647 году в Малороссии вспыхнуло возмущение, — Хмельницкий принял в нем деятельное участие, поощрял недовольных и умножал толпы их. Дошло до явной войны. Хмельницкий выбран был гетманом. Он вошел в связи с крымцами, призвал их на помощь и с лишком четыре года противостоял полякам. Примечательны сражения: на Желтой Воде, под Корсуном и при Берестечке. В 1651 году прекратились раздоры. Поляки заключили с малороссиянами и запорожским войском мирный договор под Белою Церковию; но, несмотря на сие, не упускали случая оскорблять их. Сии притеснения заставили Хмельницкого просить российского государя о принятии его с войском в подданство (1654 г.). Он умер в Чигирине 15 августа 1657 года. За освобождение отчизны его прозвали Богданом, т. е. богом дарованным избавителем.Средь мрачной и сырой темницы,
Куда украдкой проникал,
Скользя по сводам, луч денницы
И ужас места озарял, —
В цепях, и грозный и угрюмый,
Лежал Хмельницкий на земле;
В нем мрачные кипели думы
И выражались на челе.Темницы мертвое молчанье
10 Ни стон, ни вздох не нарушал;
Надежду мести и страданье
Герой в груди своей питал.
«Так, так, — он думал, — час настанет!
Освобожденный от оков,
Забытый узник бурей грянет
На притеснителей врагов!Отмстит холодное презренье
К священнейшим правам людей;
Отмстит убийства и хищенье,
20 Бесчестье жен и дочерей!
Позорные разрушит цепи
И, рабства сокруша кумир,
Вновь водворит в родные степи
С святой свободой тихий мир.Покроет ржа врагов кольчуги,
И прах их ветер разнесет,
Застонут нежные супруги,
И мать детей не обоймет.
А ты, пришлец иноплеменный,
30 Тиран родной страны моей,
Мучитель мой ожесточенный,
Чаплицкий! трепещи, злодей!За кровь пролитую, за слезы
И жен, и старцев, и сирот,
За всё — и за сии железы
Тебя мое отмщенье ждет!..
Но где о вольности мечтаю?
Увы! в темнице дни влача,
Свой век, быть может, окончаю
40 От рук презренных палача!И долго, может быть, стеная
Под тяжким бременем оков,
Хмельницкого страна родная
Пребудет жертвою врагов!»
Чела страдальца вид суровый
Мрачнее стал от думы сей,
И на заржавые оковы
Упали слезы из очей.Вдруг слышит: загремели створы,
50 Со скрипом дверь отворена, —
И входит, потупляя взоры,
Младая, робкая жена.
«Кто ты? — Хмельницкий изумленный
Представшей незнакомке рек: —
Оковы ль снять?.. о, час блаженный!
О, если б этот час притек!Или, с жестокою душою,
С презреньем хладным на очах.
Ты не пришла ли надо мною
60 Ругаться, зря меня в цепях?»
— «О нет! — приветно произносит, —
В душе любви питая жар,
Жена Чаплицкого приносит
Тебе с рукой свободу в дар».«Жена Чаплицкого!» — «Мученье
И вместе мужество твое
Вдохнули в душу мне почтенье
И сердце тронули мое:
Я полюбила — и пылала
70 Из сих оков тебя извлечь;
Я связь с тираном разорвала;
Будь мой!» — «Я твой!» — «Прими свой меч!»«Мой меч! — Хмельницкий восклицает, —
Жив бог!.. и ты погиб, злодей!
Заря свободы засияет
От блеска мстительных мечей!»
Сребрила дол царица нощи,
В брега волною Днепр плескал,
Опенив удила, у рощи
80 Нетерпеливый конь стоял.Герой вскочил, веселья полный,
Летит — и зрит поля отцов,
И вкруг его, как моря волны,
Рои толпятся Козаков.
«Друзья! — он к храбрым восклицает, —
За мной, чью грудь волнует месть,
Кто рабству смерть предпочитает,
Кому всего дороже честь!Сам бог поборник угнетенным!
90 Вожди — решительность и я!
Навстречу ко врагам презренным,
На Воды Желтые, друзья!»
И вот сошлися два народа,
И с яростью вступили в бой
С тиранством бодрая свобода,
Кипя отвагою младой.Сармат, и храбрый и надменный,
Вотще упорствовать хотел;
Вотще, разбитый, побежденный,
100 Бежал мечей и метких стрел.
Преследуя, как ангел мщенья,
Герой везде врагов сражал,
И трупы их без погребенья
Волкам в добычу разметал!..И воцарилася свобода
С тех пор в украинских степях,
И стала с счастием народа
Цвесть радость в селах и градах.
И чтя послом небес желанным,
110 В замену всех наград и хвал,
Вождя-героя — Богом данным
Народа общий глас назвал.[1]

Дума XVI. Богдан Хмельницкий

Есть роза дивная: она Пред изумленною Киферой Цветет румяна и пышна, Благословенная Венерой. Вотще Киферу и Пафос Мертвит дыхание мороза - Блестит между минутных роз Неувядаемая роза…

est-roza-divnaya

Есть роза дивная: она
Пред изумленною Киферой
Цветет румяна и пышна,
Благословенная Венерой.
Вотще Киферу и Пафос
Мертвит дыхание мороза -
Блестит между минутных роз
Неувядаемая роза...

Есть роза дивная…

Поэму «Бахчисарайский фонтан» Александр Пушкин написал после того, как в 1820 году посетил Ханский дворец в Бахчисарае. Там он услышал предание XVIII века о любви хана Керим Гирея к княжне Потоцкой, в честь которой он поставил фонтан. Эту историю Пушкин сделал основой своей поэмы. В ней хан Гирей влюбляется в свою целомудренную польскую пленницу Марию. Наложница хана, Зарема, страстно ревнует его к Марии и потому губит дочь польского шляхтича.

Среди южных поэм Александра Пушкина «Бахчисарайский фонтан» занимает особое место. Именно в этом произведении поэт вплотную приблизился к романтизму и вызвал множество дискуссий между классиками и романтиками. Первое издание поэмы вышло в марте 1924 года.

bakhchisaraiskii-fontan

literature

Литература

poem

Поэмы

Поэму «Бахчисарайский фонтан» Александр Пушкин написал после того, как в 1820 году посетил Ханский дворец в Бахчисарае. Там он услышал предание XVIII века о любви хана Керим Гирея к княжне Потоцкой, в честь которой он поставил фонтан. Эту историю Пушкин сделал основой своей поэмы. В ней хан Гирей влюбляется в свою целомудренную польскую пленницу Марию. Наложница хана, Зарема, страстно ревнует его к Марии и потому губит дочь польского шляхтича. 


Среди южных поэм Александра Пушкина «Бахчисарайский фонтан» занимает особое место. Именно в этом произведении поэт вплотную приблизился к романтизму и вызвал множество дискуссий между классиками и романтиками. Первое издание поэмы вышло в марте 1924 года.

Бахчисарайский фонтан

«Бахчисарайский фонтан» — читайте и скачивайте книгу (epub) онлайн бесплатно и без регистрации, автор Александр Пушкин. Читать аннотацию книги и историю написания произведения на портале «Культура.РФ».