andrei-belyi

Андрей Белый

peterburg

Петербург

moskva-pod-udarom

Москва под ударом

serebryanyi-golub

Серебряный голубь

posle-razluki

После разлуки

maski

Маски

fridrikh-nicshe

Фридрих Ницше

pamyati-aleksandra-bloka

Памяти Александра Блока

Пока над мертвыми людьми Один ты не уснул, дотоле Цепями ржавыми греми Из башни каменной о воле.

Да покрывается чело, - Твое чело, кровавым потом. Глаза сквозь мутное стекло - Глаза — воздетые к высотам.

Нальется в окна бирюза, Воздушное нальется злато. День — жемчуг матовый — слеза - Течет с восхода до заката.

То серый сеется там дождь, То — небо голубеет степью. Но здесь ты, заключенный вождь, Греми заржавленною цепью.

Пусть утро, вечер, день и ночь - Сойдут — лучи в окно протянут: Сойдут — глядят: несутся прочь. Прильнут к окну — и в вечность канут.

poka-nad-mertvymi-lyudmi

Пока над мертвыми людьми
Один ты не уснул, дотоле
Цепями ржавыми греми
Из башни каменной о воле.

Да покрывается чело,-
Твое чело, кровавым потом.
Глаза сквозь мутное стекло -
Глаза - воздетые к высотам.

Нальется в окна бирюза,
Воздушное нальется злато.
День - жемчуг матовый - слеза -
Течет с восхода до заката.

То серый сеется там дождь,
То - небо голубеет степью.
Но здесь ты, заключенный вождь,
Греми заржавленною цепью.

Пусть утро, вечер, день и ночь -
Сойдут - лучи в окно протянут:
Сойдут - глядят: несутся прочь.
Прильнут к окну - и в вечность канут.

Пока над мертвыми людьми…

Посвящается С.А. Соколову

Он был пророк. Она — сибилла в храме. Любовь их, как цветок, горела розами в закатном фимиаме. Под дугами его бровей сияли взгляды пламенно-святые. Струились завитки кудрей — вина каскады пенно-золотые.

Как облачко, закрывшее лазурь, с пролетами лазури и с пепельной каймой — предтеча бурь — ее лицо, застывшее без бури, волос омытое волной.

Сквозь грозы и напасти стремились, и была в чертах печальных нега. Из багряницы роз многострадальных страсти творили розы снега.

К потокам Стикса приближались. Их ветер нежил, белыми шелками вея, — розовые зори просветлялись жемчугами — умирали, ласково бледнея.

На башнях дальних облаков ложились мягко аметисты. У каменистых берегов челнок качался золотистый.

Диск солнца грузно ниспадал, меж тем как плакала сибилла. Средь изумрудов мягко стлал столбы червонные берилла.

Он ей сказал: «Любовью смерть и смертью страсти победивший, я уплыву, и вновь на твердь сойду, как бог, свой лик явивший».

Сибилла грустно замерла, откинув пепельный свой локон. И ей надел поверх чела из бледных ландышей венок он.

Но что их грусть перед судьбой! Подул зефир, надулся парус, помчался челн и за собой рассыпал огневой стеклярус.

Тянулись дни. Он плыл и плыл. От берегов далеких Стикса, всплывая тихо, месяц стыл обломком матовым оникса.

Чертя причудливый узор, лазурью нежною сквозили стрекозы бледные. И взор хрустальным кружевом повили.

Вспенял крылатый, легкий челн водоворот фонтанно-белый. То здесь, то там средь ясных волн качался лебедь онемелый.

И пряди длинные кудрей, и бледно-пепельные складки его плаща среди зыбей крутил в пространствах ветер шаткий.

И била временем волна. Прошли года. Под сенью храма она состарилась одна в столбах лазурных фимиама.

Порой, украсивши главу венком из трав благоуханных, народ к иному божеству звала в глаголах несказанных.

В закатный час, покинув храм, навстречу богу шли сибиллы. По беломраморным щекам струились крупные бериллы.

И было небо вновь пьяно улыбкой брачною закатов. И рдело золотом оно и темным пурпуром гранатов.

Забыт теперь, разрушен храм, И у дорической колонны, струя священный фимиам, блестит росой шиповник сонный.

Забыт алтарь. И заплетен уж виноградом дикий мрамор. И вот навеки иссечен старинный лозунг «Sanctus amor».

И то, что было, не прошло… Я там стоял оцепенелый. Глядясь в дрожащее стекло, качался лебедь сонный, белый.

И солнца диск почил в огнях. Плясали бешено на влаге, — на хризолитовых струях молниеносные зигзаги.

«Вернись, наш бог», — молился я, и вдалеке белелся парус. И кто-то, грустный, у руля рассыпал огненный стеклярус.

predane

[I]Посвящается С.А. Соколову[/I]

[B]1[/B]

Он был пророк.
Она — сибилла в храме.
Любовь их, как цветок,
горела розами в закатном фимиаме.
Под дугами его бровей
сияли взгляды
пламенно-святые.
Струились завитки кудрей —
вина каскады
пенно-золотые.

Как облачко, закрывшее лазурь,
с пролетами лазури
и с пепельной каймой —
предтеча бурь —
ее лицо, застывшее без бури,
волос омытое волной.

Сквозь грозы
и напасти
стремились, и была в чертах печальных
нега.
Из багряницы роз многострадальных
страсти
творили розы
снега.

К потокам Стикса приближались.
Их ветер нежил, белыми шелками
вея, —
розовые зори просветлялись
жемчугами —
умирали, ласково бледнея.

[B]2[/B]

На башнях дальних облаков
ложились мягко аметисты.
У каменистых берегов
челнок качался золотистый.

Диск солнца грузно ниспадал,
меж тем как плакала сибилла.
Средь изумрудов мягко стлал
столбы червонные берилла.

Он ей сказал: «Любовью смерть
и смертью страсти победивший,
я уплыву, и вновь на твердь
сойду, как бог, свой лик явивший».

Сибилла грустно замерла,
откинув пепельный свой локон.
И ей надел поверх чела
из бледных ландышей венок он.

Но что их грусть перед судьбой!
Подул зефир, надулся парус,
помчался челн и за собой
рассыпал огневой стеклярус.

[B]3[/B]

Тянулись дни. Он плыл и плыл.
От берегов далеких Стикса,
всплывая тихо, месяц стыл
обломком матовым оникса.

Чертя причудливый узор,
лазурью нежною сквозили
стрекозы бледные. И взор
хрустальным кружевом повили.

Вспенял крылатый, легкий челн
водоворот фонтанно-белый.
То здесь, то там средь ясных волн
качался лебедь онемелый.

И пряди длинные кудрей,
и бледно-пепельные складки
его плаща среди зыбей
крутил в пространствах ветер шаткий.

[B]4[/B]

И била временем волна.
Прошли года. Под сенью храма
она состарилась одна
в столбах лазурных фимиама.

Порой, украсивши главу
венком из трав благоуханных,
народ к иному божеству
звала в глаголах несказанных.

В закатный час, покинув храм,
навстречу богу шли сибиллы.
По беломраморным щекам
струились крупные бериллы.

И было небо вновь пьяно
улыбкой брачною закатов.
И рдело золотом оно
и темным пурпуром гранатов.

[B]5[/B]

Забыт теперь, разрушен храм,
И у дорической колонны,
струя священный фимиам,
блестит росой шиповник сонный.

Забыт алтарь. И заплетен
уж виноградом дикий мрамор.
И вот навеки иссечен
старинный лозунг «Sanctus amor».

И то, что было, не прошло…
Я там стоял оцепенелый.
Глядясь в дрожащее стекло,
качался лебедь сонный, белый.

И солнца диск почил в огнях.
Плясали бешено на влаге, —
на хризолитовых струях
молниеносные зигзаги.

«Вернись, наш бог», — молился я,
и вдалеке белелся парус.
И кто-то, грустный, у руля
рассыпал огненный стеклярус.

Преданье

В звучном жаре Дыханий — Звучно-пламенна мгла:

Там, летя из гортани, Духовеет земля.

Выдыхаются Души Неслагаемых слов —

Отлагаются суши Нас несущих миров

Миром сложенным Волит — Сладких слов глубина,

И глубинно глаголет Словом слов Купина

И грядущего Рая — Тверденеет гряда,

Где, пылая, сгорая, Не прейду: никогда!

slovo

В звучном жаре
Дыханий —
Звучно-пламенна мгла:

Там, летя из гортани,
Духовеет земля.

Выдыхаются
Души
Неслагаемых слов —

Отлагаются суши
Нас несущих миров

Миром сложенным
Волит —
Сладких слов глубина,

И глубинно глаголет
Словом слов Купина

И грядущего
Рая —
Тверденеет гряда,

Где, пылая, сгорая,
Не прейду: никогда!

Слово

Я в свисте временных потоков, мой черный плащ мятежно рвущих. Зову людей, ищу пророков, о тайне неба вопиющих.Иду вперед я быстрым шагом. И вот — утес, и вы стоите в венце из звезд упорным магом, с улыбкой вещею глядите.У ног веков нестройный рокот, катясь, бунтует в вечном сне. И голос ваш — орлиный клекот — растет в холодной вышине.В венце огня над царством скуки, над временем вознесены — застывший маг, сложивший руки, пророк безвременной весны.

Я в свисте временных потоков,
мой черный плащ мятежно рвущих.
Зову людей, ищу пророков,
о тайне неба вопиющих.Иду вперед я быстрым шагом.
И вот — утес, и вы стоите
в венце из звезд упорным магом,
с улыбкой вещею глядите.У ног веков нестройный рокот,
катясь, бунтует в вечном сне.
И голос ваш — орлиный клекот —
растет в холодной вышине.В венце огня над царством скуки,
над временем вознесены —
застывший маг, сложивший руки,
пророк безвременной весны.

Маг

С любовью и благодарностью М.В. СабашниковойМы взметаем в мирах неразвеянный прах, Угрожаем обвалами дремлющих лет; В просиявших пирах, в набежавших мирах Мы — летящая стая хвостатых комет. Пролетаем в воздушно-излученный круг. Засветясь, закрутясь, заплетайся в нем, — Лебединый, родимый, ликующий звук Дуновеньем души лебединой поймем. Завиваем из дали спирали планет; Проницаем туманы судьбин и годин; Мы — серебряный, зреющий, веющий свет Среди синих, любимых, таимых глубин.

antroposofam

С любовью и благодарностью М.В. СабашниковойМы взметаем в мирах неразвеянный прах,
Угрожаем обвалами дремлющих лет;
В просиявших пирах, в набежавших мирах
Мы — летящая стая хвостатых комет.
Пролетаем в воздушно-излученный круг.
Засветясь, закрутясь, заплетайся в нем, —
Лебединый, родимый, ликующий звук
Дуновеньем души лебединой поймем.
Завиваем из дали спирали планет;
Проницаем туманы судьбин и годин;
Мы — серебряный, зреющий, веющий свет
Среди синих, любимых, таимых глубин.

Антропософам

В небе туча горит янтарем, Мглой курится. На туманном утесе забила крылом белоснежная птица.Водяная поет. Волоса распускает. Скоро солнце взойдет, и она, будто сказка, растает.И невольно грустит. И в алмазах ресницы. Кто-то, милый, кричит. Это голос восторженной птицы.На морскими сапфирами рыбьим хвостом старец старый трясет, грозовой и сердитый. Скоро весь он рассеется призрачным сном, желто-розовой пеной покрытый.Солнце тучу перстом огнезарным пронзило. И опять серебристым крылом эта птица забила.

v-nebe-tucha-gorit-yantarem

В небе туча горит янтарем,
Мглой курится.
На туманном утесе забила крылом
белоснежная птица.Водяная поет.
Волоса распускает.
Скоро солнце взойдет,
и она, будто сказка, растает.И невольно грустит.
И в алмазах ресницы.
Кто-то, милый, кричит.
Это голос восторженной птицы.На морскими сапфирами рыбьим хвостом
старец старый трясет, грозовой и сердитый.
Скоро весь он рассеется призрачным сном,
желто-розовой пеной покрытый.Солнце тучу перстом
огнезарным пронзило.
И опять серебристым крылом
эта птица забила.

В небе туча горит янтарем

И ночи темь. Как ночи темь взошла, Так ночи темь свой кубок пролила, — Свой кубок, кубок кружевом златым, Свой кубок, звезды сеющий, как дым, Как млечный дым, как млечный дымный путь, Как вечный путь: звала к себе — прильнуть. Прильни, прильни же! Слушай глубину: В родимую ты кинешься волну, Что берег дней смывает искони… Волна бежит: хлебни ее, хлебни. И темный, темный, темный ток окрест Омоет грудь, вскипая пеной звезд. То млечный дым; то млечный дымный путь, То вечный путь зовет к себе… уснуть.

volna

И ночи темь. Как ночи темь взошла,
Так ночи темь свой кубок пролила, —
Свой кубок, кубок кружевом златым,
Свой кубок, звезды сеющий, как дым,
Как млечный дым, как млечный дымный путь,
Как вечный путь: звала к себе — прильнуть.
Прильни, прильни же! Слушай глубину:
В родимую ты кинешься волну,
Что берег дней смывает искони…
Волна бежит: хлебни ее, хлебни.
И темный, темный, темный ток окрест
Омоет грудь, вскипая пеной звезд.
То млечный дым; то млечный дымный путь,
То вечный путь зовет к себе… уснуть.

Волна

Посвящается памяти Вл.С. Соловьева

Ночь темна. Мы одни. Холод Ветер ночной деревами шумит. Гасит в поле огни. Слышен зов: «Не смущайтесь… я с вами… за мной!..»

И не знаешь, кто там. И стоишь, одинок. И боишься довериться радостным снам. И с надеждой следишь, как алеет восток.

В поле зов «Близок день. В смелых грезах сгори!» Убегает на запад неверная тень. И все ближе, все ярче сиянье зари.

Дерева шелестят: «То не сон, не обман…» Потухая, вверху робко звезды блестят… И взывает пророк, проходя сквозь туман.

razdume-noch-temna-my-odni

[I]Посвящается памяти Вл. С. Соловьева[/I]

Ночь темна. Мы одни.
Холод Ветер ночной
деревами шумит. Гасит в поле огни.
Слышен зов: «Не смущайтесь… я с вами…
за мной!..»

И не знаешь, кто там.
И стоишь, одинок.
И боишься довериться радостным снам.
И с надеждой следишь, как алеет восток.

В поле зов «Близок день.
В смелых грезах сгори!»
Убегает на запад неверная тень.
И все ближе, все ярче сиянье зари.

Дерева шелестят:
«То не сон, не обман…»
Потухая, вверху робко звезды блестят…
И взывает пророк, проходя сквозь туман.

Раздумье (Ночь темна. Мы одни)

Посвящается Нине ПетровскойПлачем ли тайно в скорбях, грудь ли тоскою теснима — в яснонемых небесах мы узнаем Серафима. Чистым атласом пахнет, в небе намотанном. Облаком старец сойдет, нежно разметанным. «Что с тобой, радость моя, — радость моя?..» Смотрит на нас ликом туманным, лилейным. Бледно-лазурный атлас в снежно-кисейном. Бледно-лазурный атлас тихо целует. Бледно-лазурный атлас в уши нам дует: «Вот ухожу в тихий час… Снова узнаете горе вы!..» С высей ложится на нас отблеск лазоревый. Легче дышать после таинственных знамений. Светит его благодать тучкою алого пламени.

sv-serafim

Посвящается Нине ПетровскойПлачем ли тайно в скорбях,
грудь ли тоскою теснима —
в яснонемых небесах
мы узнаем Серафима.
Чистым атласом пахнет,
в небе намотанном.
Облаком старец сойдет,
нежно разметанным.
«Что с тобой, радость моя, —
радость моя?..»
Смотрит на нас
ликом туманным, лилейным.
Бледно-лазурный атлас
в снежно-кисейном.
Бледно-лазурный атлас
тихо целует.
Бледно-лазурный атлас
в уши нам дует:
«Вот ухожу в тихий час…
Снова узнаете горе вы!..»
С высей ложится на нас
отблеск лазоревый.
Легче дышать
после таинственных знамений.
Светит его благодать
тучкою алого пламени.

Св. Серафим

В годины праздных испытаний, В годины мертвой суеты — Затверденей алмазом брани В перегоревших углях — Ты.

Восстань в сердцах, сердца исполни! Произрастай, наш край родной, Неопалимой блеском молний, Неодолимой купиной.

Из моря слез, из моря муки Судьба твоя — видна, ясна: Ты простираешь ввысь, как руки, Свои святые пламена —

Туда, — в развалы грозной эры И в визг космических стихий, — Туда, — в светлеющие сферы, В грома летящих иерархий.

rodine

В годины праздных испытаний,
В годины мертвой суеты —
Затверденей алмазом брани
В перегоревших углях — Ты.

Восстань в сердцах, сердца исполни!
Произрастай, наш край родной,
Неопалимой блеском молний,
Неодолимой купиной.

Из моря слез, из моря муки
Судьба твоя — видна, ясна:
Ты простираешь ввысь, как руки,
Свои святые пламена —

Туда, — в развалы грозной эры
И в визг космических стихий, —
Туда, — в светлеющие сферы,
В грома летящих иерархий.

Родине

«Московский чудак» — первая часть, наряду с романами «Москва под ударом» и «Маски», незавершенной эпопеи «Москва». Формальную сюжетную основу повествования составляют события, происходящие вокруг главного героя — ученого мировой значимости, профессора математики Ивана Ивановича Коробкина. Его научное открытие может развалить мир. Опасения профессора, что его работа будет замечена, украдена и использована как оружие в войне, оказываются не напрасными. К Коробкину подбираются шпионы, охотящиеся за его открытием. А между тем, закостеневшая в мещанском быте столица находится в шаге от мировой бойни, бессмысленной и беспощадной — грядущего «удара». Частное противостояние ученого Коробкина и беспринципного дельца Мандро постепенно приобретает характер глобального и катастрофически неизбежного катаклизма. Оно словно символизирует бедственные, грозящие неопределенностью и всеобщей путаницей события в России на пороге мировой войны и революции. Роман написан и опубликован в 1926 году.

moskovskii-chudak

literature

Литература

novel

Романы

«Московский чудак» – первая часть, наряду с романами «Москва под ударом» и «Маски», незавершенной эпопеи «Москва». Формальную сюжетную основу повествования составляют события, происходящие вокруг главного героя – ученого мировой значимости, профессора математики Ивана Ивановича Коробкина. Его научное открытие может развалить мир. Опасения профессора, что его работа будет замечена, украдена и использована как оружие в войне, оказываются не напрасными. К Коробкину подбираются шпионы, охотящиеся за его открытием. А между тем, закостеневшая в мещанском быте столица находится в шаге от мировой бойни, бессмысленной и беспощадной – грядущего «удара». Частное противостояние ученого Коробкина и беспринципного дельца Мандро постепенно приобретает характер глобального и катастрофически неизбежного катаклизма. Оно словно символизирует бедственные, грозящие неопределенностью и всеобщей путаницей события в России на пороге мировой войны и революции. Роман написан и опубликован в 1926 году.

Московский чудак

«Московский чудак» — читайте и скачивайте книгу (epub) онлайн бесплатно и без регистрации, автор Андрей Белый. Читать аннотацию книги и историю написания произведения на портале «Культура.РФ».