andrei-belyi

Андрей Белый

peterburg

Петербург

moskva-pod-udarom

Москва под ударом

moskovskii-chudak

Московский чудак

serebryanyi-golub

Серебряный голубь

posle-razluki

После разлуки

fridrikh-nicshe

Фридрих Ницше

pamyati-aleksandra-bloka

Памяти Александра Блока

В голубые, священные дни Распускаются красные маки. Здесь и там лепестки их — огни — Подают нам тревожные знаки. Скоро солнце взойдет. Посмотрите — Зори красные. Выносите Стяги ясные. Выходите Вперед Девицы красные. Красным полымем всходит Любовь. Цвет Любви на земле одинаков. Да прольется горячая кровь Лепестками разбрызганных маков.

v-golubye-svyashennye-dni

В голубые, священные дни
Распускаются красные маки.
Здесь и там лепестки их — огни —
Подают нам тревожные знаки.
Скоро солнце взойдет.
Посмотрите —
Зори красные.
Выносите
Стяги ясные.
Выходите
Вперед
Девицы красные.
Красным полымем всходит Любовь.
Цвет Любви на земле одинаков.
Да прольется горячая кровь
Лепестками разбрызганных маков.

В голубые, священные дни

Мои слова — жемчужный водомет, средь лунных снов бесцельный, но вспененный, — капризной птицы лёт, туманом занесенный.

Мои мечты — вздыхающий обман, ледник застывших слез, зарей горящий — безумный великан. на карликов свистящий.

Моя любовь — призывно-грустный звон, что зазвучит и улетит куда-то, — неясно-милый сон, уж виданный когда-то.

moi-slova

Мои слова — жемчужный водомет,
средь лунных снов бесцельный,
но вспененный, —
капризной птицы лёт,
туманом занесенный.

Мои мечты — вздыхающий обман,
ледник застывших слез, зарей горящий —
безумный великан.
на карликов свистящий.

Моя любовь — призывно-грустный звон,
что зазвучит и улетит куда-то, —
неясно-милый сон,
уж виданный когда-то.

Мои слова

Над рестораном сноп ракет Взвивается струею тонкой. Старик в отдельный кабинет Вон тащит за собой ребенка.

Над лошадиною спиной Оголена, в кисейной пене, - Проносится — ко мне, за мной! Проносится по летней сцене.

Прощелкает над ней жокей - Прощелкает бичом свистящим. Смотрю… Осанистый лакей С шампанским пробежал пьянящим.

И пенистый бокал поднес… Вдруг крылья яркокрасной тоги Так кто-то над толпой вознес - Бежать бы: неподвижны ноги.

Тяжелый камень стекла бьет - Позором купленные стекла. И кто-то в маске восстает Над мертвенною жизнью, блеклой.

Волнуются: смятенье, крик. Огни погасли в кабинете; - Оттуда пробежал старик В полузастегнутом жилете, -

И падает, — и пал в тоске С бокалом пенистым рейнвейна В протянутой, сухой руке У тиховейного бассейна; -

Хрипит, проколотый насквозь Сверкающим, стальным кинжалом: Над ним склонилось, пролилось Атласами в сиянье алом -

Немое домино: и вновь, Плеща крылом атласной маски, С кинжала отирая кровь, По саду закружилось в пляске.

v-letnem-sadu

Над рестораном сноп ракет
Взвивается струею тонкой.
Старик в отдельный кабинет
Вон тащит за собой ребенка.

Над лошадиною спиной
Оголена, в кисейной пене,-
Проносится - ко мне, за мной!
Проносится по летней сцене.

Прощелкает над ней жокей -
Прощелкает бичом свистящим.
Смотрю... Осанистый лакей
С шампанским пробежал пьянящим.

И пенистый бокал поднес...
Вдруг крылья яркокрасной тоги
Так кто-то над толпой вознес -
Бежать бы: неподвижны ноги.

Тяжелый камень стекла бьет -
Позором купленные стекла.
И кто-то в маске восстает
Над мертвенною жизнью, блеклой.

Волнуются: смятенье, крик.
Огни погасли в кабинете;-
Оттуда пробежал старик
В полузастегнутом жилете,-

И падает,- и пал в тоске
С бокалом пенистым рейнвейна
В протянутой, сухой руке
У тиховейного бассейна;-

Хрипит, проколотый насквозь
Сверкающим, стальным кинжалом:
Над ним склонилось, пролилось
Атласами в сиянье алом -

Немое домино: и вновь,
Плеща крылом атласной маски,
С кинжала отирая кровь,
По саду закружилось в пляске.

В Летнем саду

Я все узнал. На скате ждал. Внимал: и всхлипнула осинка. Под мертвым верхом пробежал Он подовражною тропинкой. Над головой седой простер Кремня зубчатого осколок. Но, побледнев, поймав мой взор, Он задрожал: пропал меж елок. Песок колючий и сухой — Взвивается волной и стонет. На грудь бурьян, кривой, лихой, Свой поздний пух — на грудь уронит. Тоску любви, любовных дней — Тоску рассей: рассейся, ревность! Здесь меж камней, меж зеленей Пространств тысячелетних древность. Прозябли чахлою травой Многогребенчатые скаты. Над ними облак дымовой, Ворча, встает, как дед косматый. В полях плывет, тенит, кропит И под собою даль означит. На бледной тверди продымит. У ходит вдаль — дымит и плачет.

na-skate

Я все узнал. На скате ждал.
Внимал: и всхлипнула осинка.
Под мертвым верхом пробежал
Он подовражною тропинкой.
Над головой седой простер
Кремня зубчатого осколок.
Но, побледнев, поймав мой взор,
Он задрожал: пропал меж елок.
Песок колючий и сухой —
Взвивается волной и стонет.
На грудь бурьян, кривой, лихой,
Свой поздний пух — на грудь уронит.
Тоску любви, любовных дней —
Тоску рассей: рассейся, ревность!
Здесь меж камней, меж зеленей
Пространств тысячелетних древность.
Прозябли чахлою травой
Многогребенчатые скаты.
Над ними облак дымовой,
Ворча, встает, как дед косматый.
В полях плывет, тенит, кропит
И под собою даль означит.
На бледной тверди продымит.
У ходит вдаль — дымит и плачет.

На скате

Посвящается П.А. Флоренскому

Ибо в те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения. Марк XIII, 19 Бескровные губы лепечут заклятья. В рыданье поднять не могу головы я.

Тоска. О, внимайте тоске, мои братья. Священна она в эти дни роковые.

В окне дерева то грустят о разлуке на фоне небес неизменно свинцовом,

то ревмя ревут о Пришествии Новом, простерши свои суховатые руки.

Порывы метели суровы и резки Ужасная тайна в душе шевелится.

Задерни, мой брат, у окна занавески: а то будто Вечность в окошко глядится.

О, спой мне, товарищ! Гитара рыдает. Прекрасны напевы мелодии страстной.

Я песне внимаю в надежде напрасной… А там… за стеной… тот же голос взывает.

Не раз занавеска в ночи колыхалась. Я снова охвачен напевом суровым,

Напевом веков о Пришествии Новом… И Вечность в окошко грозой застучалась.

Куда нам девать свою немощь, о братья? Куда нас порывы влекут буревые?

Бескровные губы лепечут заклятья. Священна тоска в эти дни роковые.

svyashennye-dni

[I]Посвящается П.А. Флоренскому

Ибо в те дни будет такая скорбь,
какой не было от начала творения.
Марк XIII, 19[/I]

Бескровные губы лепечут заклятья.
В рыданье поднять не могу головы я.

Тоска. О, внимайте тоске, мои братья.
Священна она в эти дни роковые.

В окне дерева то грустят о разлуке
на фоне небес неизменно свинцовом,

то ревмя ревут о Пришествии Новом,
простерши свои суховатые руки.

Порывы метели суровы и резки
Ужасная тайна в душе шевелится.

Задерни, мой брат, у окна занавески:
а то будто Вечность в окошко глядится.

О, спой мне, товарищ! Гитара рыдает.
Прекрасны напевы мелодии страстной.

Я песне внимаю в надежде напрасной…
А там… за стеной… тот же голос взывает.

Не раз занавеска в ночи колыхалась.
Я снова охвачен напевом суровым,

Напевом веков о Пришествии Новом…
И Вечность в окошко грозой застучалась.

Куда нам девать свою немощь, о братья?
Куда нас порывы влекут буревые?

Бескровные губы лепечут заклятья.
Священна тоска в эти дни роковые.

Священные дни

Увы! Не избегу судьбы я, Как загремят издалека Там громовые, голубые, В твердь возлетая облака, Зане взволнованные силы Их громовой круговорот, — Над бездной мировой могилы Молниеблещущий полет. В поток быстротекущей жизни, В житейский грозовой туман, Забыв о неземной отчизне, Низринулся, и всё — обман. Увы! Не избегу судьбы я. И смерть моя недалека. И громовые, голубые В дверь возлетают облака.

pered-grozoi

Увы! Не избегу судьбы я,
Как загремят издалека
Там громовые, голубые,
В твердь возлетая облака,
Зане взволнованные силы
Их громовой круговорот, —
Над бездной мировой могилы
Молниеблещущий полет.
В поток быстротекущей жизни,
В житейский грозовой туман,
Забыв о неземной отчизне,
Низринулся, и всё — обман.
Увы! Не избегу судьбы я.
И смерть моя недалека.
И громовые, голубые
В дверь возлетают облака.

Перед грозой

Посвящается В.В. ВладимировуБыл страшен и холоден сумрак ночной, когда тебя встретил я, брат дорогой. В отчаянье грозном я розы срывал и в чаще сосновой призывно кричал: «О где ты, кентавр, мой исчезнувший брат — с тобой, лишь с тобою я встретиться рад!.. Напрасен призыв одичалой души: Ведь ты не придешь из сосновой глуши». И тени сгустились… И тени прошли… Блеснуло кровавое пламя вдали… Со светочем кто-то на слезы бежал, копытами землю сырую взрывал. Лукаво подмигивал. Взором блеснул и длинные руки ко мне протянул: «Здорово, товарищ… Я слышал твой зов… К тебе я примчался из бездны веков». Страданье былое, как сон, пронеслось. Над лесом огнистое солнце зажглось. Меж старых камней засиял ручеек. Из красной гвоздики надел я венок. Веселый кентавр средь лазурного дня дождем незабудок осыпал меня. Весь день старый в золоте солнца играл, зеленые ветви рукой раздвигал, а ночью туманной простился со мной и с факелом красным ушел в мир иной. Я счастья не мог позабыть своего: всё слышал раскатистый хохот его.

kentavr

Посвящается В.В. ВладимировуБыл страшен и холоден сумрак ночной,
когда тебя встретил я, брат дорогой.
В отчаянье грозном я розы срывал
и в чаще сосновой призывно кричал:
«О где ты, кентавр, мой исчезнувший брат —
с тобой, лишь с тобою я встретиться рад!..
Напрасен призыв одичалой души:
Ведь ты не придешь из сосновой глуши».
И тени сгустились… И тени прошли…
Блеснуло кровавое пламя вдали…
Со светочем кто-то на слезы бежал,
копытами землю сырую взрывал.
Лукаво подмигивал. Взором блеснул
и длинные руки ко мне протянул:
«Здорово, товарищ… Я слышал твой зов…
К тебе я примчался из бездны веков».
Страданье былое, как сон, пронеслось.
Над лесом огнистое солнце зажглось.
Меж старых камней засиял ручеек.
Из красной гвоздики надел я венок.
Веселый кентавр средь лазурного дня
дождем незабудок осыпал меня.
Весь день старый в золоте солнца играл,
зеленые ветви рукой раздвигал,
а ночью туманной простился со мной
и с факелом красным ушел в мир иной.
Я счастья не мог позабыть своего:
всё слышал раскатистый хохот его.

Кентавр

1 В хрустальные Дали, — — Где — — Ясным Стеклярусом — — Пересняли Блисталища: стаи полярныe Льдин — И — — Где — — Блеснью Янтарные Копья Заката — изжалили Слепшие Взоры — — В печальные Стали Буруна — — Отчалила шхуна. 2 И — — Парусом — — Красным, Как ясный рубин, — И — — Окрепшею Песней — — Под зорькой — — Отчалили — — В хлопья Тумана — — Поморы. 3 Заводит — — Разрывами Вод Свою песнь — — Ходит Водами, — — Носится — Горькое море! И — — Год Осиянный — — За годами Бросится Там — — Ураганами Менами, Брызгами Вод Разрывными — Слетит — — В коловорот Разливанный. 4 Ничто не изменится!.. Только — — Мятежится Море, Да тешится Кит — — Проливными Фонтанами — — Пенами, Взвизгами, Взрывами Вод — — В коловорот Разливанный… 5 И над каменным Кряжем — — Невнятными Майями Дальних Печальных Годин — Быстро выпала Ворохом Белого пепла Зима… И — — Окрепла Хрустальною пряжей Полярная тьма. И — Осыпала — — Пламенным Мороком — — Пятнами Спаянных льдин.

o-polyarnom-pokoe-govorit-violonchel

1
В хрустальные
Дали, —
— Где —
— Ясным
Стеклярусом —
— Пересняли
Блисталища: стаи пoляpныe
Льдин —
И —
— Где —
— Блеснью
Янтарные
Копья
Заката — изжалили
Слепшие
Взоры —
— В печальные
Стали
Буруна —
— Отчалила шхуна.
2
И —
— Парусом —
— Красным,
Как ясный рубин, —
И —
— Окрепшею
Песней —
— Под зорькой —
— Отчалили —
— В хлопья
Тумана —
— Поморы.
3
Заводит —
— Разрывами
Вод
Свою песнь —
— Ходит
Водами, —
— Носится —
Горькое море!
И —
— Год
Осиянный —
— За годами
Бросится
Там —
— Ураганами
Менами,
Брызгами
Вод
Разрывными —
Слетит —
— В коловорот
Разливанный.
4
Ничто не изменится!..
Только —
— Мятежится
Море,
Да тешится
Кит —
— Проливными
Фонтанами —
— Пенами,
Взвизгами,
Взрывами
Вод —
— В коловорот
Разливанный…
5
И над каменным
Кряжем —
— Невнятными
Майями
Дальних
Печальных
Годин —
Быстро выпала
Ворохом
Белого пепла
Зима…
И —
— Окрепла
Хрустальною пряжей
Полярная тьма.
И —
Осыпала —
— Пламенным
Мороком —
— Пятнами
Спаянных льдин.

О полярном покое (Говорит виолончель)

О! Слушали ли вы Глухое рокотанье Меж пропастей тупых? И океан угроз Бессильно жалобных? И грозы мирозданья? Аккорды резкие Невыплаканных слез? О! Знаете ли вы Пучину диссонансов, Раскрытую, как пасть, Между тернистых скал? И пляску бредную Уродливых кадансов? И тихо плачущий В безумстве идеал?

podrazhanie-bodleru

О! Слушали ли вы
Глухое рокотанье
Меж пропастей тупых?
И океан угроз
Бессильно жалобных?
И грозы мирозданья?
Аккорды резкие
Невыплаканных слез?
О! Знаете ли вы
Пучину диссонансов,
Раскрытую, как пасть,
Между тернистых скал?
И пляску бредную
Уродливых кадансов?
И тихо плачущий
В безумстве идеал?

Подражание Бодлеру

Пыль косматится дымом седым; Мир пророчески очи огнит; Он покровом, как дым, голубым В непрозорные ночи слетит. Смотрит белая в тухнущий мир Из порфировых высей луна; Солнце — выбитый светом потир, — Точно выпитый кубок вина. Тот же солнечный древний напев, — Как настой, золотой перезвон — Золотых, лучезарных дерев В бирюзовый, как зовы, мой сон. Тот же ветер столетий плеснул, Отмелькал ожерельями дней, — Золотистую лапу рванул Леопардовой шкуры моей.

leopardovaya-lapa

Пыль косматится дымом седым;
Мир пророчески очи огнит;
Он покровом, как дым, голубым
В непрозорные ночи слетит.
Смотрит белая в тухнущий мир
Из порфировых высей луна;
Солнце — выбитый светом потир, —
Точно выпитый кубок вина.
Тот же солнечный древний напев, —
Как настой, золотой перезвон —
Золотых, лучезарных дерев
В бирюзовый, как зовы, мой сон.
Тот же ветер столетий плеснул,
Отмелькал ожерельями дней, —
Золотистую лапу рванул
Леопардовой шкуры моей.

Леопардовая лапа

«Маски» — третья часть, наряду с романами «Московский чудак» и «Москва под ударом», незавершенной эпопеи «Москва». Формальную сюжетную основу повествования составляют события, происходящие вокруг главного героя — ученого мировой значимости, профессора математики Ивана Ивановича Коробкина. Вспомнив о своем страшном открытии, пережитой жестокой пытке и обо всей своей жизни, он начинает видеть мир иначе. Профессор осознает свою вину и понимает, что и наука может стать оружием войны. Он начинает искать новый моральный путь. С помощью друга, тайного революционера Киерко, профессор оставляет Москву, обустраивается на Кавказе и вскоре становится интеллектуальным центром растущей общины. За повествовательную маску героя писатель помещает самого себя, автобиографический миф о себе как о Христе; а за маску антигероя — коллективный портрет тех, кто, в представлении Белого, мучил его на протяжении жизни.

Роман создавался с 1928 по 1930 год, впервые опубликован в 1932 году.

maski

literature

Литература

novel

Романы

«Маски» — третья часть, наряду с романами «Московский чудак» и «Москва под ударом», незавершенной эпопеи «Москва». Формальную сюжетную основу повествования составляют события, происходящие вокруг главного героя — ученого мировой значимости, профессора математики Ивана Ивановича Коробкина. Вспомнив о своем страшном открытии, пережитой жестокой пытке и обо всей своей жизни, он начинает видеть мир иначе. Профессор осознает свою вину и понимает, что и наука может стать оружием войны. Он начинает искать новый моральный путь. С помощью друга, тайного революционера Киерко, профессор оставляет Москву, обустраивается на Кавказе и вскоре становится интеллектуальным центром растущей общины. За повествовательную маску героя писатель помещает самого себя, автобиографический миф о себе как о Христе; а за маску антигероя — коллективный портрет тех, кто, в представлении Белого, мучил его на протяжении жизни.

Роман создавался с 1928 по 1930 год, впервые опубликован в 1932 году.

Маски

«Маски» — читайте и скачивайте книгу (epub) онлайн бесплатно и без регистрации, автор Андрей Белый. Читать аннотацию книги и историю написания произведения на портале «Культура.РФ».